О Первой Мировой. Часть 2. Разгром Бельгии и Франции

Основой германской стратегии являлся «План Шлиффена». Он скрупулезно учитывал разницу сроков мобилизации в России, Франции и Германии, пропускную способность железных дорог. Предполагалось «блицкригом» разгромить французов, пока русские армии еще не успеют сосредоточиться для ударов, а потом все немецкие силы перебрасываются на восток. Правда, вдоль границ стояли французские крепости, должны были развернуться войска, но немцы намеревались обойти оборону – основной удар намечался через нейтральную Бельгию.

Между тем, французская армия была самой отсталой из всех великих держав. Ее стратеги поучали, что надо вернуться к традициям Наполеона. Добиться порыва, напора, и враг бежит. Особенности местности, фортификация, вооружение – все это объявлялось ложными теориями “низшей части воинского искусства”. Оборона вообще сбрасывалась со счетов. Окапываться солдат не только не учили, но и запрещали, чтобы не испачкали форму, не утратили бодрого вида и наступательного духа. Стратегических резервов не предусматривалось. Требовалось “сразу, без оглядки пускать в бой все средства”. Разведка считалась несущественной мелочью – нельзя задерживаться, раздумывать. Тяжелой артиллерии не было совсем. Полагали, что она замедлит темпы наступления. Не было и телефонов, чтобы провода не «привязали» войска к месту.

Немцы, русские и англичане уже давно переодели войска в защитную форму, но французы начинали войну в красных штанах, красных кепи (у офицеров с белыми плюмажами), в синих мундирах и шинелях. Кавалерия красовалась в сверкающих кирасах, в касках с хвостами из конского волоса, султанами из перьев. Когда военный министр Мессими предложил ввести защитное обмундирование, сочли, что это подорвет воинский дух, и бывший военный министр Этьен восклицал в парламенте: “Ле панталон руж се ля Франс!” – “Красные штаны – это Франция!”

Подготовка войск велась только на плацу – чтобы не портить крестьянских полей. Стрельбой занимались мало (для кавалерии курс составлял всего 3 дня). Основными должны были стать штыковые и сабельные удары. Пехоту тренировали в “наполеоновских” маршах по 40 км. Отрабатывали нормативы штыкового броска – 50 м следовало преодолеть за 20 секунд. Считалось, что врагу нужно 20 с., чтобы перезарядить винтовку, прицелиться и выстрелить. А численность германских армий французский генштаб преуменьшил вдвое. Были уверены – воевать будет только кадровая армия, а у резервистов, призванных из запаса, не может быть достаточного «порыва». Хотя у немцев все корпуса существовали в двух экземплярах, полевые и резервные.

Вдоль границ с Германией развертывались 5 французских армий. Главный удар намечался на правом фланге, в Лотарингии, вспомогательный – в Арденнах. Предполагалось прорвать неприятельскую оборону и двигаться за Рейн, на Берлин. А левый фланг на границе с Бельгией оставался вообще неприкрытым. Именно тот участок, куда нацеливались стрелы немецкого генштаба.

4 августа 1914 г. три германских армии численностью 700 тыс. человек хлынули в Бельгию. Маленькое государство приняло неравный бой. Границы прикрывала мощнейшая крепость Льеж. Длина его обвода достигала 50 км, а укрепления состояли из 12 главных фортов и 12 промежуточных. Каждый форт сам по себе представлял сильную крепость с гарнизоном в 400 человек, железобетонными укреплениями и подземными казематами. В Льеже было 400 орудий, пулеметы. Германские авангарды с ходу ринулись на штурм, но их смели. Бельгийский офицер вспоминал: “Они даже не старались рассредоточиться. Они шли плотными рядами, почти плечом к плечу, пока мы не валили их на землю. Они падали друг на друга, образуя страшную баррикаду из убитых и раненых”.

Вся Бельгия ликовала – штурм отбит! Однако ночью отряд генерала Люденорфа просочился между фортами и потребовал от коменданта сдать город. Тот растерялся. Вместо того, чтобы выбить врага контратакой, приказал полевым войскам отступить. Форты очутились в осаде. Людендорф не стал их атаковать, вызвал осадную артиллерию. 12 августа подвезли монстры, один вид которых приводил в ужас. Гигантские орудия “Шкода” калибром 350 мм и Круппа калибром 420 мм. Снаряд весил 520 кг, орудие обслуживали 200 артиллеристов. Выстрел производился с помощью электрозапала – прислуга отходила от пушки на 300 м, ложилась на землю и закрывала глаза, уши и рты специальными повязками. Эти махины называли “Толстыми Бертами”. Кроме того, привезли 16 мортир калибром 210 мм и тяжелые минометы. Сосредотачивали обстрел на одних фортах, потом на других. Снаряды рушили любые перекрытия. Через пару дней крепость замолчала.

После этого потоки германских войск потекли по Бельгии, раздавили оборону, построенную под Брюсселем. Французский главнокомандующий Жоффр даже теперь должным образом не отреагировал. Послал в Бельгию кавалерийский корпус Сорде – больше для моральной поддержки. Бравый командир совершил “наполеоновский” бросок, преодолел за 3 дня 180 км. Ради скорости сокращали привалы, не поили лошадей. На жаре половина их пала в пути. Корпус мчался в плачевном состоянии, столкнулся с передовыми отрядами немцев, и его покосили из пулеметов и винтовок.

Между тем, основная французская группировка, 1-я и 2-я армии общей численностью 620 тыс человек, перешли в наступление в Лотарингии. Перед ними находились две германских армии довольно слабого состава (320 тыс. штыков и сабель). Они получили приказ заманивать противника, отступали. Хотя отходили очень неохотно, обижались, что им не дают себя проявить. Отыгрывались налетами тяжелой артиллерии: французы двигались колоннами, и крупнокалиберные снаряды производили в их рядах страшные опустошения. Но наступление развивалось, вроде, успешно, были взяты Шато-Селен, Саребур. Во Франции это вызвало взрыв восторгов, уже говорили о победе!

Но германский командующий лотарингской группировкой принц Руппрехт жаловался с ставку, что приказы отступать плохо влияют на солдат, подрывают дух. Просил разрешения контратаковать. В ставке подумали и сообщили, что “контратаковать не запрещено”. Французы уже разохотились беспрепятственно занимать села и города, но 20 августа под Моранжем наткнулись на подготовленную оборону. Лихо атаковали, как их учили – в штыки, сомкнувшись плечом к плечу. То, что случилось, назвали “бойней у Моранжа”. Ливни снарядов и пулеметных очередей перемолотили их, а потом на них навалилась германская пехота. Вышибла со своей территории, ворвалась во Францию.

А по соседству 3-я и 4-я французские армии (450 тыс. человек) готовили вспомогательный удар через Арденны. Но на этом же участке готовили вспомогательный удар две германских армии (400 тыс. штыков и сабель). Причем немцы знали о предстоящем наступлении французов, а те о планах неприятеля не догадывались. Жоффр даже запретил вести разведку! А вдруг ее заметят и будет потеряна внезапность? 21 августа французские колонны двинулись вперед и в густом тумане нарвались нарвались на вражеские позиции. Первые ряды смели пулеметами – по красным штанам и синим мундирам даже в тумане было удобно целиться. Но у французского командование и мысли не возникло перейти к обороне, разведать силы неприятеля. Да и как занять оборону, если окапываться не умели, лопат не было? По мере подхода свежих частей их бросали в штыковые. Бессмысленные атаки продолжались два дня, и повыбитые французы потекли прочь. Германские армии устремились следом.

Ну а прорыв в Бельгии отрицать было уже нельзя. Хотя даже сейчас французы втрое преуменьшали численность ударной группировки неприятеля. Жоффр с запозданием стал передвигать на это направление 5-ю армию из своего второго эшелона. Кроме того, прибыл британский экспедиционный корпус Френча, его также направили на приморский фланг. А немцы 20 августа вступили в Брюссель. Через бельгийскую столицу они двигались сплошным потоком три дня и три ночи. Жителей особенно поразили полевые кухни, готовившие пищу на ходу – казалось, будто эти полчища могут дойти куда угодно, вообще не нуждаясь в остановках (кухни кайзер перенял у русских – увидел на маневрах в Царском Селе, и ему понравилось).

5-я французская армия начала разворачиваться возле бельгийской границы, по реке Сомбре.

Никаких позиций не оборудовали, намеревался отбиваться контратаками. Немцы с ходу отшвырнули французов и форсировали реку. 22 августа разыгрались беспорядочные бои. Когда атаковали германцы, их косил огонь французских скорострельных пушек. А французов засыпали немецкими снарядами, бомбами с аэропланов. Части начали пятиться. Подстегнуло их известие, что соседи в Арденнах отброшены далеко назад. Командующий армией Ларензак приказал отходить, чтобы не попасть в окружение.

У англичан дело обстояло лучше, чем у французов. Их еще бурская война научила строить полевые укрепления. Они подготовили на канале Монс две линии обороны, успешно отражали немецкие атаки. Когда слишком прижали, взорвали мосты и отошли на вторую линию (французы о возможности взрывать за собой мосты вообще забыли). Настроены были бодро. Френч полагал, что против него действует один германский корпус, распорядился на следующий день контратаковать, скинуть переправившихся немцев в канал. Но неожиданно узнал, что Ларензак отступает, и пришла телеграмма от Жоффра, что перед англичанами четыре корпуса. Френч тоже приказал отходить.

Жоффр наконец-то прозрел. Он не побоялся признать грубые ошибки в подготовке войск, 24 августа издал “Записку для всех армий”, требуя срочно переучиваться. Запрещалось атаковать в плотных строях, предписывалось окапываться, организовывать артподготовку, вести воздушную разведку. Но катастрофа уже грянула. В пограничном сражении французы потеряли 140 тыс. человек, англичане 1600 человек. Германские армии широким фронтом вторглись во Францию. Ее правительство отчаянно взывало к русским, посол в Петрограде Палеолог то и дело мчался к царю: “Умоляю Ваше Величество отдать приказ своим войскам немедленно начать наступление. В противном случае французская армия рискует быть раздавленной”.

Не лишним будет отметить, что германское наступление сопровождалось актами страшной жестокости. Причем внедрялась она целенаправленно, подкреплялась солидной теоретической базой. Еще Клаузевиц ввел в свое учение о войне “теорию устрашения”. Писал: “Нужно бороться против заблуждений, которые исходят из добродушия”. Доказывал, что мирное население должно испытывать все тяготы войны – и оно начнет давить на свое правительство, чтобы согласилось капитулировать. А в 1902 г. германский генштаб издал “Kriegsbrauch im Andkriege”, официальный кодекс ведения войны. В нем разделялись принципы Kriegsraison – военной необходимости, и Kriegsmanier – законы и обычаи военных действий. Подчеркивалось, что первые всегда должны стоять выше вторых.

Еще не было директив Гитлера и Гиммлера, но уже существовали труды Ницше. Некоторые современные ученые склонны величать его выдающимся философом, протестовавшим против “ханжеской морали”. Внесем уточнение – против христианской морали. Труды душевнобольного Ницше были антихристианскими. Евангельские заповеди выворачивались наоборот. “Война и смелость творит больше великих дел, чем любовь к ближнему”, “добей упавшего”, “отвергни мольбу о пощаде”, “идя к женщине, возьми с собой плеть”… В Германии начала ХХ в. теории Ницше были очень популярны. Его книгу “Так говорил Заратустра” частенько находили в офицерских сумках, солдатских ранцах.

А террор на оккупированных территориях признавался необходимым из чисто рациональных соображений. Действуя по плану Шлиффена, немцы не могли оставлять в тылу крупных сил. Значит, надо было сразу же запугать население, чтобы оно и думать не смело о сопротивлении. Объявлялось, что в случае “враждебных актов” деревни “будут сожжены”, а если таковые произойдут “на дороге между двумя деревнями, к жителям обеих деревень будут применены те же меры”. Листовки расклеивались передовыми частями во всех селах и городах.

В русской Польше немцы вошли в г. Калиш, наложили на него контрибуцию и взяли 6 заложников до ее уплаты – православного священника, 2 католических ксендзов, раввина и 2 купцов. Деньги внесли немедленно, но заложников все равно казнили, а ночью 7 августа по неизвестной причине германская артиллерия открыла огонь по жилым кварталам, выпустила 423 снаряда. Очевидец писал: “Картина Калиша после бомбардировки была ужасна, на улицах валялись сотни трупов… Немецкие солдаты арестовывали все мужское население и угоняли на прусскую территорию”. Примерно то же – расстрелы заложников, грабежи, захват мужчин как военнопленных, происходило в Ченстохове и других местах, куда вступили немцы.

В Бельгии, как и в Польше, партизанского сопротивления не было. Наоборот, правительство предписало своим гражданам безоговорочно подчиняться оккупантам, чтобы не дать повода к репрессиям. Но немцы злились. Их задерживали мосты, тоннели и дамбы, взорванные отступающей бельгийской армией. Начали отыгрываться на мирном населении. Предлог придумали сами: объявили, будто сопротивление существует. В первый же день вторжения стали расстреливать католических священников, якобы организующих борьбу, хватали других жителей. 4 августа перебили заложников в Варсаже, сожгли деревню Баттис. Разрушили г. Визе – часть жителей расстреляли, 700 человек угнали на работу в Германию.

Командование об этом не только знало, но и требовало таких действий. В приказах ставки предписывались “жестокие и непреклонные меры”, “расстрел отдельных лиц и сжигание домов”. Постепенно масштабы репрессий ширились. По приказу командующего 1-й армией фон Клюка сперва брали по 3 заложника в каждом населенном пункте. Потом он предписал брать по 1 человеку с каждой улицы. Потом по 10 с улицы. 19 августа в Аэршоте его войска казнили 150 человек. После массовой расправы был сожжен г. Вавр.

Командующий 2-й армии фон Бюлов вел себя аналогично. Указывал в расклеенном объявлении, что население Анденна “наказано с моего разрешения как командующего этими войсками путем полного сожжения города и расстрела 110 человек”. Его части устроили бойню в Тамине, в Белгстуне казнили 211 человек, в Сейле – 50. В Тилине учинили грабеж и пьяную оргию, на второй день население согнали на площадь и открыли огонь, раненых добивали штыками – погибло 384 человека.

Приказ командующего 3-й армии фон Хаузена требовал карать за любое проявление непокорности “самым решительным образом и без малейших колебаний”. Граждан Динана Хаузен обвинил в том, что они “мешали восстановлению мостов” (их заставили чинить мосты, а они плохо работали). Согнали в центр города всех, кто не догадался сбежать. Генкрал приехал лично. Мужчинам было велено отойти на одну сторону площади, а женщинам и детям на противоположную, встать на колени лицом друг к другу. Между ними вышло две шеренги солдат и открыли огонь, одна по мужчинам, другая по женщинам. Потом было погребено 612 тел, от стариков до трехнедельного младенца Феликса Феве.

Намюр был большим городом, после его взятия арестовали по 10 человек с каждой улицы, прокатились массовые растрелы. Особую известность получило разрушение Лувэна. Журналисты и дипломаты нейтральных стран, приехавшие из Брюсселя, описывали жуткие картины. Повсюду чадили пожары. Пьяные солдаты шли от дома к дому, выгоняли жителей, грабили и поджигали. Один стал взахлеб орать корреспонденту: “Мы разрушили три города! Три! А будет еще больше!” На глазах журналиста нью-йоркской “Трибюн” расстреливали женщин и священников. Мечущихся в ужасе людей походя, между делом, кололи штыками, проламывали головы прикладами. Свидетели отмечали и многочисленных убитых детей. Да, фашизма еще не было – но это уже было. А спасать Европу от чудовищ довелось русским солдатам.

©Валерий Шамбаров

Trả lời

Email của bạn sẽ không được hiển thị công khai. Các trường bắt buộc được đánh dấu *