Опыт византийских стратиотов

Взглядов на очевидную и необходимую задачу возрождения имперской сущности русской государственности в современном политическом дискурсе, мягко говоря, немного. С самого начала мы говорим о концепции общинности, как основе государственного строительства, но для многих эта мысль до сих пор остаётся непонятной. Однако, с недавнего времени мы начали активнее взаимодействовать с аудиторией и это даёт свои плоды. Среди немногих, способных к рассуждению людей — а именно их объединение стоит нашей главной целью — существует масса собственных мнений, так или иначе лежащих в одном с нами направлении. Одной из таких свежих точек зрения стал пересмотр концепции общинности с точки зрения опыта стратиотов — воинов Византийской империи. Автор текста Игорь Алимов.

Почему стратиоты заслуживают отдельного и пристального рассмотрения? Потому что именно они на протяжении более чем пяти веков удерживали территорию, находившуюся в самом безнадёжном положении, малыми силами решая большие проблемы. Хотя стратиоты были «всего лишь» вольными крестьянами, обязанными нести воинскую повинность, в Византии периода 7-10 в.в., их пример служит наиболее наглядной иллюстрацией жизнеспособной модели имперского народа.

Итак. Восточная Римская империя разрушилась, стагнируя несколько веков на остатках инфраструктуры и заделах римских технологий. Эти её остатки после императора Юстиниана Первого, его «великого похода» и зодчества, оказались абсолютно не жизнеспособны в окружении многочисленных врагов, предпринимавших одно вторжение за другим. А при проблемах в торговле и сборе налогов, всё скатывалось в условия натурального хозяйства, на котором население держалось из последних сил, испытывая сильный прессинг – это был наиболее реальный способ выживания для катастрофически сокращающегося населения, которое слабо воспроизводилось и норовило бежать из империи или в столицу. Уже здесь стоит задуматься о некоторых параллелях с новейшей историей. Казна была пуста и слабая малочисленная армия не могла защитить ни пустеющие пространства, ни брошенное Константинополем население, по принципу «спасение утопающих — дело рук самих утопающих». В совокупности, эта неблагоприятная ситуация и произвела на свет такое явление как стратиоты, а также их производные — фемы. В конечном счете, именно они создали средневековую Византийскую империю такой, какая она была на протяжении последующих семи веков.

Стратиотами назывались крестьяне с неотчуждаемым наделом земли в Малой Азии. По своему этническому составу, это были в основном армяне и, позднее, славяне. Своим укладом жизни они очень отличались от остального «постантичного» населения, сконцентрированного большей частью в городах анатолийского побережья. Кроме земледелия, стратиоты активно использовали морские ресурсы, а их отважные дети возрастали, промышляя охотой в тогда еще лесистых горах полуострова. В целом это были очень упорные люди, использующие любую возможность цепляться за жизнь. В основе их мировоззрения лежал своеобразный «патриотизм», выражающийся в безмерной преданности собственной земле. Несмотря на изнуряющий физический труд и довольно сложные условия жизни в целом, стратиоты отличались многодетными семьями, способными быстро восполнять убыль населения после нашествий чужаков. Кроме того, они стремились к постоянному расширению собственного ареала обитания, заново осваивали пространство вымиравшего деградировавшего населения декадентской римской закваски. Если проводить исторические параллели, стратиоты во много похожи на вольное казачество 15 века. Они также уверенно на протяжении многих веков составляли фундамент своей империи, однако, в конечном счете, изменившиеся приоритеты столичного византизма разложили и это общество.

Стратиоты воссоздали империю заново. И это уже была другая, чрезвычайно устойчивая империя — дольше существовала только китайская. Историки умоляют этот факт, прельстившись «блеском» Византии василевсов, которая и сталкивала империю в деградацию. В то время как фундамент империи, на самом деле, состоял именно из простых стратиотов. Как только удалось разложить стратиоты, империя перестала воспроизводить свои силы и начала сжиматься, окончательно подрубив свои корни, на которых держалась. Наёмники не помогли ей устоять, поглощая всё больше ресурсов взамен на ничтожно малые результаты. В это время «элитное царедворство» погрязло в интригах, мечтая жить только в «царьграде». Вот в чём причина падения Византизма: в нескольких периодах «перелома» и спровоцированных этими периодами перерождениях приоритетов, стремящихся уйти всё дальше от традиции. Первым этапом была «империя Константина», законченная Юстинианом. Её можно определить как переход в средневековье, модернизацию и преображение. Затем последовала «латинская империя» — переломный момент, ставший точкой невозвращения для Константинополя. Латинская империя так и не покорила Малую Азию, которая своей устойчивостью доказала, что именно она на самом деле являлась главным оплотом империи. Так начался период «нескольких империй в одной».

Хотя летописи умалчивают об этом, рисуя величие провинциальных императоров, на чем ином основывалось это величие, как не на морально-волевых качествах местного ополчения? Когда «провинция» отвоевала Константинополь — это стала уже другая империя. Врагов выгнали, но от них кое-что осталось, гнилостный душок перерожденчества витал по улицам столицы. Императоры стали сдавать восточные территории, задабривая ими врагов и даже откровенно торгуя. Появились турки, которых долго время старались не замечать, а потом, приняв как неизбежное зло, задумали ассимилировать. Однако, получилось наоборот — отуречили империю. Впрочем, произойдёт это гораздо позже, когда турки захватят Малую Азию по причине деградировавших фем, доведённых столицей до такого состояния изведением уклада стратиотов и взращиванием вместо них латифундистов. Латифундисты по своей сути являлись уже обычными наёмниками, разбегающимися в случае крайней опасности, а не сражающиеся за свой надел насмерть, как это делают вольные поселенцы. Некоторые и вовсе принимали ислам и становились беями или пашами при турках.

Так смогли подорвать устойчивость империи навсегда. И началась агония, ужавшая её до размеров Константинополя, захваченного в итоге османами. До этого было упование на «благодетелей»: венецианцев, генуэзцев, всё разваливших и растащивших. А причина была именно в перерожденчестве, и том, что не осталось носителей духа народного, общинного, обеспечивающего воспроизводство жизнеспособности, в жизнеутверждающей позиции развития в будущее. Трухлявое общество ростовщиков изначально было обречено. Его сдали «благодетели» из провинций, на размен стратегического момента, и отступившие в униатство приспособленцы из самих византийцев, утративших всяческие патриотические принципы, держащие и деньги, и семьи в Венеции. В конечном итоге цивилизация ромеев была полностью уничтожена. А те немногие герои и несколько тысяч вынужденных взяться за оружие горожан уже не могли изменить ход истории. Но даже в такой сложный момент транзита власти, стратиоты смогли показать свою невероятную способность к воспроизводству здорового типа населения. По сути, именно им удалось преобразовать архаичный деградирующий элемент в новый народ — византийцев. Конечно, этот процесс не обошелся без влияния славянских переселенцев, но в данном случае уместно говорить о сохранении коренной ментальности в основе общества. История взлётов и падений Византийской империи чрезвычайно поучительна, особенно для России, которая во многом является её преемницей. Но самым поучительным византийский опыт можно считать применительно к государственному значению и жизненному циклу общин.

Чем община отличается от атомизированного общества? В первую очередь, община успешно маневрирует, в то время как основная масса населения, состоящая из индивидуалистов, вынуждена соблюдать навязываемые условия внешней среды, которые далеко не всегда соответствуют интересам индивида. Эта среда в своей энтропии потихоньку пожирает население, хотя оно по большей части этого не осознаёт и не замечает, размышляя исключительно о собственной жизненной ситуации и игнорируя ситуацию в целом. Итоги известного принципа «Каждый сам за себя» в масштабах всего общества всегда оказываются закономерно печальными, если не сказать катастрофическими. Это как марш-бросок через пустыню не в том направлении. Удаляясь всё дальше от шанса на спасение, отдельные личности утешаются тем, что продолжают бежать в то время, как некоторые уже пали замертво.

Опыт стратиотов ценен тем, что им удалось выстроить рабочий механизм успешного встраивания изолированной социальной среды в имперскую структуру изнутри её провинций. Этот механизм обеспечивал преобразование жизни населения на принципах местной прямой демократии, где низовая часть структуры общества могла проявить инициативу в устроении своего мира. Развиваясь на быстрых горизонтальных реакциях саморегулирования взаимоотношений, этот механизм мобилизации на выживание был способен мгновенно переходить от мирной жизни к войне и наоборот. Оружие и доспехи в доме стратиота всегда занимали самое почетное место, при этом сам он был прекрасно подготовлен к сражению как физически, так и духовно. В то же время, в мирные периоды это был настоящий идиллический мир, среди садов и виноградников небольших поместий, где каждый был уважаем как трудолюбивый хозяин. Старики собирались и вспоминали подвиги, дети играли без опасений с ними рядом, а женщины ходили к источникам с амфорами на плече за водой. Такой традиционный уклад мог бы сохраняться и развиваться дальше, если бы византийцы не ударились в роскошество, попутно разоряя общинное хозяйство и, в конечном счете, уничтожая вместе с традициями стратиотов и их самих. Последствия такого необдуманного подхода тоже очень показательны.

Несмотря на очевидные параллели, Вольный Дон и Запорожская сеча всё же значительно отличались от стратиотов. В первую очередь, это были рубежные земли между Русью и Степью, не имеющие государственности и регулировавшиеся абсолютной вольницей. Византия же считала фемы своей неотъемлемой частью, по мере возможности поддерживая и обеспечивая всем необходимым для функционирования здоровой экономической базы. Вольное казачество же, уповая больше на трофеи с походов, собственную экономическую базу построить так и не смогло.

Традиции русской общины придётся натурально соскребать по сусекам, едва ни не побуквенно восстанавливая нашу традицию — настолько сильно это всё было разрушено и оболгано за относительно краткий период яростной борьбы с общинностью и русскостью как таковой. При этом, сам по себе общинный уклад нисколько не устарел и готов прекрасно интегрироваться с новыми технологиями, наполняя их смыслами и ориентируя хозяйственно-экономическую модель на созидание самодостаточного мир.


Поддержите проект