Общины и народы

общины и народы

Принято говорить, что человек — существо общественное. Но слово «общественность» приобрело сейчас неоднозначный смысл, поэтому лучше сказать — общинное. Это действительно так. В древние времена человеку вообще было проблематично выжить в одиночку. Община поддерживала, защищала, кормила, и сам человек осознавал себя лишь частичкой общины. Без всякого контроля сдавал в общий котел всю добытую им дичь, рыбу, совместными трудами возделывались поля, огороды. Каждый член общины без колебаний готов был пожертвовать собой при столкновении с врагами, стихийных бедствиях — ради всех.

В последующие времена любое село и деревня тоже жили общинами  — поддержкой друг друга, взаимовыручкой, совместной работой. А в русских городах общинами жили ремесленные и торговые концы, слободы, сотни. У каждой из них были свои патрональные церкви. Престольные праздники этих храмов считались праздниками всей общины. Решали вопросы на сходах, выбирали старост, создавали общую казну. А по важным делам созывалось вече — собрание всех городских общин или их представителей. Если нужно, то вместе поднимали ополчение.

Кстати, откуда пошло опошленное сейчас выражение «черные сотни»? Существовали слободы и сотни обельные — они принадлежали боярам, монастырям, платили им оброк и «обелялись» от государственных налогов. А «черными» были свободные, платившие налоги. У них действовало внутреннее самоуправление, а в случае войны они вооружали и выставляли свои отряды.

Из общин иногда рождались новые народы. И наоборот, при разрушении общин они погибали. Красноречивым примером служит Византия. При династии Комнинов она свернула на западный путь развития, запустила иностранных купцов, отдавала налоги на откуп. Люди разорялись, общины разваливались. Жители обнищавшей провинции перетекали на заработки в богатый Константинополь, развращались. А на их место хлынули мигранты — армяне, сирийцы, арабы. При династии Ангелов настал полный беспредел, в столице верховодили криминальные группировки. В результате в 1204 г. горстка крестоносцев, всего 10 тыс., шутя, без боя, захватила Константинополь с полумиллионным населением! Оно не сумело себя защитить. Так же легко крестоносцы занимали провинции — просто приезжали и объявляли жителей своими крепостными. Но в восточных районах империи, в Малой Азии, прочные общины уцелели. Там была граница, постоянно угрожали набеги соседей.

Государство давно уже не помогало своим подданным, и чтобы выжить, требовалось обороняться самим, владеть оружием, выручать друг друга. Туда приехал молодой император Феодор Ласкарь, сбежавший из столицы. Общины сплотились вокруг него и… возникла могучая Никейская империя. Народная монархия! Она громила всех врагов, прогнала и крестоносцев, и разбойничавших соседей, не пустила на свою территорию даже татаро-монгольские полчища. Эта империя стала богатейшим государством Средиземноморья, поставляла продукцию в разные страны. Когда требовались расходы, золото из казны вывозили караванами.

Но аристократам и олигархам народная монархия Ласкарей очень не нравилась. В 1261 г. удалось отбить Константинополь, и на волне торжеств они произвели переворот. Последнего царя из этой династии, малолетнего Иоанна, ослепили и заточили, возвели на престол Михаила Палеолога. Он снова начал наводить мосты с Западом, повел с Римом переговоры об унии. Восточные общины возмутились и восстали, но Палеолог круто погромил их наемными войсками (израсходовав на это накопленные Ласкарями богатства). И тогда приграничные жители начали перетекать в другую общину. К туркам-османам. Они принимали всех, кто признавал их обычаи. Обеспечивали членам своей общины помощь, защиту, покровительство. Никакого турецкого завоевания Византии не было. Община османов разрасталась за счет самих византийцев. Заселяла земли, которые сами же греческие цари и военачальники разорили в междоусобицах. Многие города и районы даже не принимали ислам, оставались греками, но передавались в подданство к туркам — под их эгидой было надежнее, безопаснее. Постепенно Константинополь оказался «островком» среди османских владений, и его штурм лишь поставил точку в естественном процессе.

И ведь у византийцев еще не было утрачено духовное начало! Но общинности больше не было. Уния уже была заключена, в осажденный город прибыли представители папы, однако жители дружно отвергли их. Кричали: «Нас спасут не латиняне, а Пресвятая Богородица!» Но в прежние времена, обратившись к Богородице, брались за оружие, устраивали общие моления, покаяния, крестные ходы. А теперь ринулись… в кабаки. Заливались вином и горланили пьяные тосты в честь Божьей Матери и ее чудотворных икон. Последний император Константин XII призвал в строй всех боеспособных граждан. Но из населения огромного города откликнулись лишь 4973 человека. Константин с горсткой бойцов отчаянно сражался, а прочие жители сидели по домам и ждали, чем дело кончится. То ли их кто-нибудь спасет, то ли придут турки, продадут их в рабство или вырежут. Чего и дождались…

Русь стала Третьим Римом, но пошла по иному пути. Иван Васильевич Грозный, столкнувшись с повальным воровством и изменами аристократов, сделал общины опорой государства. Начал созывать Земские Соборы, они стали высшим органом власти. Заседали выборные от разных сословий  — духовенства, боярства, служилых людей, делегаты городов и уездов. Это были собрания общин «всей земли». А на местах Иван Грозный отобрал полномочия у воевод и волостелей, ввел выборное земское самоуправление. Дал ему огромные права. Сельские, волостные, ремесленные общины выбирали своих старост, целовальников (чиновников). В городах распоряжались земские старосты. Избирали и губных старост для расследования уголовных дел. Земское самоуправление ведало всем уездным хозяйством, распределяло и собирало подати.

В России возник новый тип государства — земская монархия. Он оказался удивительно жизнеспособным, это проявилось в страшные годы Смуты. Была уничтожена вся «вертикаль власти». Поляки сидели в Москве и были уверены — все кончено. Победа! Но сохранились общины на местах, структуры земского самоуправления. Они пересылались между собой, принимали решения о созыве ополчений, собирали деньги на войну и изгнали интервентов. А потом созвали Земский Собор и избрали нового царя, Михаила Романова. Быстрое восстановление страны из полной разрухи стало возможным тоже благодаря опоре на общины.

Царь Михаил и его отец, патриарх Филарет, привлекали «всю землю». Земские Соборы созывались в 1619, 1621, 1623, 1632, 1645 г. Лишь к концу XVII в. земская монархия оказалась порушенной. Кстати, винить в этом Петра I некорректно и безосновательно. Прежние устои разрушили до него. Его старший брат Федор Алексеевич и сестра Софья попали под зарубежные влияния, принялись перестраивать государство по образцу Польши. Уже в 1676 г. было велено брить бороды, переодеваться в иноземное платье. Земское самоуправление упразднили, Земские Соборы отошли в прошлое.

Петру Россия досталась уже в плачевном состоянии. В трагедии раскола (и безграмотной борьбы с ним), в политических передрягах, развалилась одна из самых важных общин  — духовенство. Столичные иерархи увязли в политике и запустили духовную работу. А местные батюшки во всем потакали прихожанам — которые их содержали. Не патриарх Петру, а Петр доказывал последнему патриарху Адриану — с запада ползут вредные учения, «угроза языку и вере», чтобы противостоять им, нужно сплачивать и готовить духовенство. Адриан остался глух — он был озабочен, как бы запретить бритье бород и празднование Масленицы. Между тем, св. Дмитрий Ростовский, приехав в Ростов, в сердце России, в ужасе писал — не только мужики, но и многие «иерейские жены и дети» отродясь не бывали у исповеди и Причастия. Св. Дмитрия, св. Иоанна Тобольского, св. Иннокентия Иркутского, выдвигала на руководящие посты не патриархия, а Петр. Он выправлял положение в государстве как умел, по собственному пониманию.

Во главу угла поставил принцип «общей пользы». Кстати, принцип вполне общинный. Но монархию строил уже не земскую, а такую же, как в сильнейших европейских державах того времени (Франции и Швеции), аристократическую. В итоге замкнул все дела на государственные структуры — на самого царя, правительство, чиновничий аппарат. Но держава все равно получилась не похожей на зарубежные образцы. Потому что и Петр использовал общины, даже укреплял их, создавал. Например, организовывал купеческие «кумпании».

Очень крепкими общинами стали его армейские и гвардейские полки. Хранили и передавали из поколения в поколение прочные традиции, воспитывали на этих традициях рекрутов. Своеобразные общины сложились в дворянстве, в высшей аристократии. Мнение «света» порой значило больше, чем царские законы. Определяло мораль, правила поведения, карьеру. Человек, запятнавший свою честь, изгонялся из своего круга. А уж сельские общины оставались монолитными кирпичиками государственного фундамента.

Один за всех и все за одного — это был девиз не группы придуманных мушкетеров, а русских крестьян. Если маньячка Салтычиха убивала своих дворовых, а чиновники за взятки покрывали преступления, то община дошла с жалобой до самой императрицы Екатерины II, злодеяния были вскрыты и наказаны. В 1812 г. всей общиной брали вилы, топоры, и били захватчиков. Деревенская община хранила православную веру. Хранила и огромный пласт народной мудрости  — сказки, былины, песни. Заботилась о стариках, сиротах. Удерживала прочную нравственность.

Извращенец в деревне был вообще немыслим. Вор становился изгоем, отщепенцем. Его сторонились как чужеродного. Он не имел шансов женить сыновей, выдать замуж дочерей. Конечно же, никому из ребятишек не хотелось быть на него похожим. Кстати, из-за этого в России была очень низкая преступность. На момент Февральской революции в тюрьмах оказалось 100 тыс. уголовников. На 160 млн. населения!

Возьмем пример из работ Гиляровского, это уже 1880-е годы. Под Москвой, в окрестностях Павловского Посада, шпана разбойничала «по мелочам». Обчищала сараи, товарные вагоны, грабила прохожих — абы добыть на водку. Их ловили, судили, отправляли в ссылки, они возвращались и принимались за прежнее. Но когда предводитель разбойников ограбил погорельцев, собиравших милостыню, крестьяне сочли, что он преступил черту. Устроили на него облаву и прикончили. Община решила, община сделала. Вся округа знала, полиция тоже. Но она знала и другое. На любой вопрос община разведет руками — ничего не ведаем. Пропал, ну и пропал…

А теперь представьте ту же ситуацию без общины. Каждый сам по себе и боится задеть бандюгу. Он же сильнее (или наглее). Если даже пришибить его — сам же сядешь за такое сокровище. Нет уж, лучше подальше. Этот бандюга красуется как лидер, авторитет. Пускает пыль в глаза, какой он крутой. К нему тянется молодежь, засматриваются мальчишки. Вот бы и им такими стать!…

С запада в Россию шли другие веяния, другая система ценностей — индивидуализм. Яркое проявление — Раскольников у Достоевского. «Тварь ли я дрожащая или право имею». Мое «я» превыше всего. Если же я подчиняюсь общественной морали, то это уже достойно презрения, «тварь дрожащая». Общины расшатывались, слабели. А закрепленные Петром связки общинных и государственных структур обветшали и рвались — потому что менялось само государство.

Земства, возникшие в ходе либеральных реформ Александра II, уже не имели ничего общего с земским самоуправлением XVI — XVII в. Это были кормушки и политические клубы: как бы урвать дотации и добиться привилегий — для себя. Дворянские общины заглохли по мере разорения помещиков. Купцы превращались в капиталистов западного типа — «человек человеку волк». Мелкие торговцы, лавочники, ремесленники, последний раз проявили себя в 1905 г., сплотились в Союз русского народа, встали на пути революции. Но государство опасливо отвергло их, и они рассыпались.

Полковые общины разрушила Мировая война — после понесенных потерь их растворили разношерстные пополнения. А другие общины сохранялись, но тоже заражались своеобразным индивидуализмом — общинным! Искали выгоды только для себя. Рабочие запросто подхватывали призывы бастовать даже во время войны. Крестьяне на сходах обсуждали, как бы хапнуть чужую землю. Кирпичики государственного фундамента распались по отдельности. Это и обеспечило катастрофу 1917 г.

Между прочим, большевики очень умело использовали привычку русских людей к общинной жизни. Они одолели своих противников под лозунгом «Вся власть Советам!» То есть, общинам. Вроде бы, снова самоуправление, соборность. Но приманка обернулась ложью. Верховодили-то в Советах не общинники, а пришлые инородцы, навязывали собственные готовые решения. Это проявилось на заключительном этапе гражданской войны. Против большевиков стали подниматься именно общины. Донские повстанцы, Махно, Антонов и им подобные провозглашали борьбу «За Советскую власть, но без коммунистов и чрезвычаек».

Однако было уже поздно, выступали они разрозненно, их жесточайшим образом карали и истребляли. Хотя принцип общинности коммунистическое руководство попрежнему использовало. Но подменило его коллективизмом. Похоже, да не совсем. Общины существовали на фундаменте прошлого — на вере, традициях. В коллективизме прежний фундамент постарались уничтожить или максимально ослабить. Веру заменили суррогатной псевдо-религией марксизма-ленинизма. А главную привязку сделали не в прошлом, а в будущем. Надо трудиться, чтобы построить «рай на земле». Надо терпеть, чтобы наши дети жили лучше нас.

Но остатки прежней общинности еще действовали в рабочих коллективах, в колхозах. Они проявились и сыграли очень важную роль в годы Великой Отечественной войны. Однако чем дальше, тем сильнее сказывалось, что основа-то суррогатная. К раю на земле шли-шли, терпели-терпели, а он оставался все так же далеко. Как клочок сена, который привязывают на палку и держат перед мордой лошади или осла. Бежит-бежит, а достать не может. Подъем сменился апатией — и индивидуализмом. Колымь для себя, паши, воруй, устраивайся поудобнее.

Последним оплотом общинной жизни оставалась деревня. Она была и главным источником демографического прироста населения, здоровых пополнений для армии. Удерживала устои народной нравственности. Но деревню убили хрущевские реформы. Села, признанные «неперспективными», упраздняли, сельские больницы и школы закрывали. Русскую молодежь депортировали — не под конвоем, а торжественно, с оркестрами. На целину. Остальные перебирались в города. Зарабатывать себе квартиру, а если повезет — машину, дачу.

«Демократическая революция» 1980-х — 1990-х стала взрывом индивидуализма. Отбрасывались ошметки коллективизма, надоевших коммунистических небылиц. Провозглашалось — мы хотим жить, как на Западе! Но миновало совсем немного времени, и поняли: получили совсем не то, о чем мечтали. Потому что разъединенных индивидуалистов легче обворовывать. Как на Западе? Но оказалось, что европейские народы уже деградировали, превратились в тупых зомби и вымирают. И наш народ вымирает.

Причем вымирание стало торжеством индивидуализма! Бомжи мрут во множестве, но поодиночке. И алкоголики мрут поодиночке. А те, кто считает, что благополучно приспособился к современной жизни, тоже вымирают. Они вдруг обнаруживают, что дети у них стали полными дебилами, шлюхами, педерастами, наркоманами. На их бедах хорошо кормятся другие приспособившиеся — юристы, психологи, врачи, мошенники. Но и они вымирают аналогичным образом.

Или ждут. Точно так же, как ждали жители Константинополя в 1454 г. Когда же придет добрый дядя и спасет их? Или придет злой и зарежет? Если добрый, пусть придет пораньше. А если злой — пускай попозже. Чтобы успеть съездить в отпуск в Египет, достроить на даче баньку, посмотреть и обсудить чемпионат по футболу.

Политики, экономисты, думская общественность, обозреватели, глубокомысленно спорят, с чего же начинать оздоровление страны? С поддержки малого бизнеса? Или крупного? Или добавить милостыню на социальную сферу? Хотя русский народ давно определил эффективность всех подобных методов — «Нужны ли мертвому припарки?» А что касается оздоровления и спасения, стоит ли мудрствовать и изобретать импортные велосипеды? Достаточно оглянуться назад, в наше собственное прошлое. Там все есть, все нужные методики, механизмы.

Возрождать-то надо не банковские счета, не воровство и не обгрызенные объедки. Возрождать надо народ. А русский народ во все времена жил на двух принципах — вере и общинности. Они спасали в самых тяжелых ситуациях, они обеспечивали успехи. Эти два столпа поддерживали третий, государственную власть. Она, в свою очередь, поддерживала их — и получалась устойчивая пирамидальная конструкция. Вот и ответ, с чего начинать. Не сверху, а снизу. С фундамента, с православных общин. Иначе не выстоит ни небоскреб, ни дворец, ни крепость, ни серенькая пятиэтажка. Обвалятся…

©Валерий Шамбаров


Поддержите проект

Похожее


Популярное