Донской казак Алексей Лосев: Философия Родины и Жертвы

философ Алексей Лосев

Ежегодно 24 мая Церковь празднует память Святых равноапостольных Мефодия и Кирилла, учителей словенских, создателей славянской азбуки и великих христианских просветителей славянских народов. С 1991 года – это одновременно и государственный праздник с официальным наименованием – День славянской письменности и культуры. Однако 24 мая одновременно является и днем памяти великого русского православного философа, монаха, донского казака – по рождению и по духу – Алексея Федоровича Лосева (1893-1988), в тайном монашеском постриге – инока Андроника. Именно в этот день почти три десятилетия назад великий подвижник завершил свой земной путь. Традиционно после панихиды на Ваганьковском кладбище друзья и ученики философа, а также многочисленные гости приходят в знаменитый Дом Лосева на Арбате. По завершении официальной части с ее обязательным обстоятельным  рассказом о ходе изучения философского наследия Лосева и издании его трудов, всех собравшихся приглашают на скромную поминальную трапезу, где непременным угощением является столь любимый философом шоколадный торт «День и Ночь».

Идея создания Дома Лосева как общедоступной научно-философской библиотеки на базе личного книжного собрания философа, которая одновременно должна стать и центром изучения лосевского наследия, возникла еще в 1990 году в рамках Культурно-просветительского общества «Лосевские беседы», учрежденного выдающимся филологом профессором Азой (Натальей) Алибековной Тахо-Годи, являющейся главным наследником Алексея Федоровича Лосева и хранителем памяти о нем. При этом наилучшим местом размещения такого лосевского центра сразу же был признан арбатский дом, в котором философ прожил последний и, пожалуй, наиболее плодотворный период своей жизни – с 1941 по 1988 годы. Однако прошло почти полтора десятка лет, прежде, чем эти планы обрели реальные очертания. В приснопамятные «лихие  90-е» с их разгулом «дикого капитализма» земля и недвижимость в центре Москвы сделались дороже золота и, естественно, планы людей лосевского круга вошли в непримиримое противоречие с интересами влиятельных бизнес-структур. Причем с последними солидаризировались и высокопоставленные чиновники тогдашнего Минкультуры, и самые разнообразные антиправославные и русофобские силы (впрочем, первые и вторые являли зачастую одних и тех же лиц). Либеральные СМИ выступили с разоблачительными статьями, требуя «вывести Лосева за пределы культуры» как мракобеса и фашиста. Печально известная газета «Сегодня», выходившая на средства олигарха В. Гусинского, назвала великого философа «заурядным антисемитом». Перипетии ожесточенной борьбы за Дом Лосева активно обсуждались тогда в печати, в частности, много писала на эту тему «Литературная газета». Лишь благодаря колоссальной энергии Азы Алибековны и духовно близких к ней людей, и, что несомненно, помощи Свыше, дело сдвинулось с мертвой точки. Удалось, в частности, заручиться поддержкой некоторых представителей столичного Правительства, в частности – префекта Центрального административного округа Москвы Александра Ильича Музыкантского.

В итоге, вопреки стараниям тех, кто считал арбатский дом лучшим местом для устройства массажного кабинета, сауны, ночного клуба или ресторана, Библиотека истории русской философии и культуры «Дом А.Ф. Лосева», расположенная по адресу Арбат, 33/12 стр.1, открыла свои двери для читателей 23 сентября 2004 года – в день 111-й годовщины со дня рождения философа. Вскоре она сделалась уникальным для современной России средоточием философской культуры, соединившим в себе функции общедоступной научной библиотеки, центра собирания и изучения лосевского наследия, просветительского и музейно-мемориального учреждения. Доброй традицией стали многочисленные мероприятия, посвященные знаковым вехам истории русской культуры – конференции, семинары, лекции, концерты. выставки и др. См.: http://www.losev-library.ru/afisha. Близкий к Лосеву известный филолог Петр Васильевич Палиевский отмечал, что Дом Лосева – не просто музей и библиотека, а подлинный Дом растущей мысли. Так была названа книга, изданная к 10-летнему юбилею Дома Лосева (Дом растущей мысли. К 10-летию Библиотеки истории русской философии и культуры «Дом А.Ф. Лосева». Составитель Е.А. Тахо-Годи. М., 2014).

К сожалению, их участников, как и читателей библиотеки, традиционно немного, а в последние годы становится все меньше. Как утверждал в свое время незабвенный Козьма Прутков«Многие вещи нам непонятны не потому, что наши понятия слабы, но потому, что сии вещи не входят в круг наших понятий». Результаты стратегии массированного оглупления молодежи, осуществляемой в последние четверть века, дали о себе знать. Философская культура, как и высокая культура в целом, духовные искания и запросы более не входит в круг понятий подавляющего большинства представителей молодого поколения, стремительно превращаемого в безликий «офисный планктон», не обремененный ни излишними знаниями, ни серьезными духовными запросами, зато нацеленный на бездумный гедонизм и столь же бездумное и безудержное потребление материальных благ («взращивание квалифицированного потребителя» как главная цель системы образования по словам бывшего министра г-на Фурсенки). Старшее же поколение, воспитанное в иных координатах, постепенно уходит. Одновременно не прекратились и наезды на Дом Лосева со стороны официальных инстанций, причем в последнее время они приняли более изощренный характер. Чего стоит только требование минкультовских чиновников к философской библиотеке зарабатывать по 9 млн. ежемесячно. Таким образом, вполне вероятна ситуация, при которой многолетние усилия учеников и единомышленников Алексея Федоровича Лосева по созданию уникального центра философской культуры окажутся тщетными и Дом Лосева, если и не прекратит полностью своего существования, превратится в нечто, весьма далекое и от Лосева, и от философии. Однако именно сейчас в России имя и наследие великого русского философа востребовано, как никогда ранее. Начавшийся новый русский этногенез, свидетелями и участниками которого мы сейчас являемся, требует мощнейшей духовной доминанты, составной частью которой и должны стать лосевские труды.

Нет нужды подробно пересказывать биографию великого православного философа, как и содержание его книг. Обо всем этом подробно написала Аза Алибековна Тахо-Годи (См. Тахо-Годи А.А. Лосев. М.: Молодая гвардия, 2008/ЖЗЛ; Тахо-Годи А.А. Жизнь и судьба. Воспоминания. М.: Молодая гвардия, 2009). Отметим здесь лишь основные вехи.

Появление на свет в старинной казачьей семье в г. Новочеркасске – столице Всевеликого Войска Донского 23 сентября 1893 года. Платовская Войсковая гимназия и Московский университет. Интенсивные духовные искания и столь же интенсивные философские штудии. Вхождение в круг выдающихся представителей русского религиозно-философского возрождения и одновременно – близкие отношения и глубокая духовная связь с тайно жившими в Москве представителями афонского «имяславия». Активная работа в сфере философского творчества, которому не смогли воспрепятствовать ни революционное лихолетье, ни все усиливающийся официальный идеологический диктат. Результатом этой работы и стало знаменитое «Лосевское Восьмикнижие», позиционировавшее Лосева как «философа имени, числа, и мифа»: «Философия имени», «Античный космос и современная наука», «Музыка как предмет логики», «Диалектика художественной формы» (1927), «Диалектика числа у Плотина» (1928), «Критика платонизма у Аристотеля» (1929), «Очерки античного символизма и мифологии», «Диалектика мифа» (1930). Реакция советских идеологических инстанций последовала незамедлительно. Особое раздражение и возмущение вызвали лосевские суждения о глубоко мифологическом характере господствующей коммунистической идеологии, претендовавшей на высшее выражение научности, и соответственно, о мифологичности того общества, которое строится на основе этой идеологии. Античное представление о слове-мифе как предельной жизненной реальности философ спроецировал на современную ему советскую действительность. Советское общество живет по законам мифотворчества и никакая наука не способна его разуверить в созданном и фетишизированном социальном мифе, будь то «пролетарская диктатура», «борьба с религиозным дурманом», «обострение классовой борьбы». Однако и научному опровержению данные мифы также никак не поддаются.

Особенно досталось сталинскому мифу о «возможности построения социализма в одной отдельно взятой стране» – СССР, в свою очередь, сменившему троцкистский миф о «перманентной мировой пролетарской революции». Этот миф предстает у философа в виде патетической долбежки, сопровождаемой неким внутренним голосом: «Как известно, насколько легко убеждать других, настолько трудно убедиться в чем-либо себе самому. Иной раз вы с пафосом долбите: «Социализм возможен в одной стране. Социализм возможен в одной стране». Не чувствуете ли вы в это время, что кто-то или что-то на очень высокой ноте пищит у вас в душе: «Н-е-е-е-е…» или просто «И-и-и-и-и-и…». Стоит вам только задать отчетливо и громко вопрос к этому голосу: «К-а-а-а-к? Невозможен???», как этот голос сразу умолкает, а показывается какой-то образ, вроде собачонки, на которую вы сразу замахнулись дубиной, а она не убежала, а только прижалась к земле, подставила морду для удара и завиляла хвостиком, умильно и вкрадчиво, как бы смиренно выговаривая: «Ведь вы же не ударите меня, правда? Ведь мы же помиримся, правда?» Вы, конечно, не ударяете, а начинаете опять долбить то же. Но как только вы задолбили, этот писклявый голосишка опять начинает свою ноту, и уже пуще прежнего на высочайшей ноте слышно это умильно заискивающее, подкатывающее свои масляные глазки к небу, и в то же время насмешливо-лукавое и почти что презрительное: «И-и-и-и-и-и…» Так высокая нота в душе сменяется словами, а слова опять тем же писком. И это, конечно, действуют в душе иноприродные ей существа» (Лосев А.Ф. Диалектика мифа / Лосев А.Ф. Из ранних произведений. М.: Правда, 1990. С. 469-470). Примечательно, что мифы коммунистической идеологии для Лосева не являются чем-либо исключительным, выступая лишь как частный пример общего ряда. В другом месте данной работы он говорит о том, как «просветительский либерализм долбит свой возрожденческий миф о всеобщем равенстве и равноправии», хотя, по словам философа, всякому, ясно, например, «что евреи совершено ни с чем не сравнимая нация и женщина – не сравнимое с мужчиной существо» (Там же. С. 467). По мысли Лосева – один миф может продуцировать появление другого, но в такой же мере новый миф способен разрушить прежнюю мифологическую конструкцию. Последнее как раз и произошло на памяти уже нашего поколения, когда коммунистические мифы породили мифы либеральные, а последние затем уничтожили первые, заняв их место. При этом само понятие мифа не носит у Лосева никакого негативно-уничижительного оттенка. Миф для него – необходимый компонент социальной жизни, причем и научные теории могут иметь мифологический характер.

Но, разумеется, все это было выше понимания коммунистических идеологов. Сама иноприродность Лосева советской системе провоцировала неподдельную ярость. Травля в печати, последовавшая за появлением «Лосевского Восьмикнижия», которая была инициирована тогдашним «главным советским философом-марксистом» Абрамом Моисеевичем Дебориным (Иоффе, 1881-1963), стала преддверием ареста. Осознание неизбежности страданий и возможного мученичества привело к выбору монашеского пути. Еще в 1922 году Алексей Федорович Лосев обвенчался со своей невестой Валентиной Михайловной Соколовой, которая впоследствии сама стала крупным ученым-астрофизиком. Венчание молодых в Ильинском храме Сергиева Посада в день праздника Вознесения Господня (23 мая/5 июня 1922 года) совершил о. Павел Флоренский. Теперь же, предвидя скорое расставание и возможную гибель, супруги Лосевы по обоюдному согласию решили принять монашество. Тайный постриг 3 июня 1929 года совершил находившийся тогда в Москве видный «имяславец» афонский архимандрит о. Давид Мухранов, многолетний духовный наставник супругов, которые теперь получили новые имена – инок Андроник и инокиня Афанасия. О тайном монашестве Лосевых при жизни философа очень мало кто знал. Знаменитая лосевская черная шапочка, находящаяся ныне в мемориальной экспозиции Дома Лосева, которая воспринималась окружающими как традиционный профессорский атрибут, по сути, была его монашеской скуфейкой.

Арест последовал 18 апреля 1930 года в день Страстной Пятницы, а 5 июня была арестована и Валентина Михайловна. Далее – четыре месяца в одиночной камере и семнадцать – во внутренней тюрьме Лубянки. Уже после ареста Лосевых начался новый виток идеологической кампании по разоблачению философа. В мае 1930 года некто Х. Гарбер опубликовал на страницах «Вестника Коммунистической Академии» (№ 37-38) разгромную статью «Против воинствующего мистицизма А.Ф. Лосева», в заключении которой резюмировал, что «Лосев является философом православия, апологетом крепостничества и защитником полицейщины» (Алексей Федорович Лосев. М.: Русскiй мiр, 2007. С. 546). На ХVI съезде ВКП (б) Секретарь ЦК ВКП(б) Л.М. Каганович, в своем выступлении на объявил философа классовым врагом, чья книга «Диалектика мифа» полна «всяческих откровенно-чернотенных монархических высказываний». По словам сталинского соратника, «работник Главлита, пропустивший эту книжку.., мотивировал необходимость ее разрешения тем, что это «оттенок философской мысли». А я думаю, нам не мешает за подобные оттенки ставить к стенке» (Там же. С. 547). Не отставал от партийного вождя и «великий пролетарский писатель» А.М. Горький, который в своей статье «О борьбе с природой» («Правда» и «Известия» от 12 декабря 1930 года) уже прямо именовал Лосева «врагом народа». Как писал «основоположник социалистического реализма», «профессор этот явно безумен, очевидно, малограмотен» (Там же. С. 549).

Сфабрикованное в ОГПУ дело о «церковно-монархической контрреволюции» тянуло на высшую меру наказания, которую в последний момент заменили десятью годами лагерного заключения. Валентина Михайловна как «пособница» получила 5 лет. Далее – знаменитый Свирьстрой на Беломоро-Балтийском канале, общие работы, начало потери зрения, к концу жизни обернувшееся почти полной слепотой. Но одновременно – обдумывание новых работ по математике и астрономии. И затем – внезапное освобождение из заключения, снятие судимости, полное восстановление в правах и, наконец, возвращение в Москву в конце 1933 года. Одновременно была освобождена и Валентина Михайловна. О причинах столь внезапной перемены участи существует множество разнообразных предположений. Есть полулегендарная версия о причастности к освобождению философа и лично И.В. Сталина, причем следует признать, что они, скорее всего, имеет под собой определенные реальные основания. Имеются свидетельства, что советский вождь был знаком с трудами Лосева и вполне осознавал масштаб его личности, равно как и полное ничтожество идеологических функционеров, стремившихся философа уничтожить. Достаточно проследить последующую судьбу лосевских гонителей.

В частности, тов. Деборин, ответственный редактор журнала «Под знаменем марксизма» считал себя главным философским наследником В.И. Ленина, поскольку именно данный журнал в 1922 году был адресатом известного ленинского письма «О значении воинствующего материализма», в котором, в частности, указывалось, «что журнал, который хочет быть органом воинствующего материализма, должен быть боевым органом, во-первых, в смысле неуклонного разоблачения и преследования всех современных “дипломированных лакеев поповщины”, все равно, выступают ли они в качестве представителей официальной науки или в качестве вольных стрелков, называющих себя “демократическими левыми или идейно-социалистическими” публицистами. Такой журнал должен быть, во-вторых, органом воинствующего атеизма. У нас есть ведомства или, по крайней мере, государственные учреждения, которые этой работой ведают. Но ведется эта работа крайне вяло, крайне неудовлетворительно, испытывая, видимо, на себе гнет общих условий нашего истинно русского (хотя и советского) бюрократизма. Чрезвычайно существенно поэтому, чтобы в дополнение к работе соответствующих государственных учреждений, в исправление ее и в оживление ее, журнал, посвящающий себя задаче — стать органом воинствующего материализма, вел неутомимую атеистическую пропаганду и борьбу» (ПСС. Т. 45. С. 26). Это ленинское письмо знаменовало собой начало и широкомасштабных антицерковных гонений, связанных с изъятием церковных ценностей, и погром русской философской мысли, итогом которого стали знаменитые «философские пароходы». И Деборин, и другие функционеры идеологического ведомства приняли в том и другом активное участие, сполна выполнив ленинскую программу. А потому считали себя неуязвимыми. Тем не менее в том же 1930 году, когда Лосев по доносам Деборина уже пребывал в одиночной камере лубянской внутренней тюрьмы, Сталин лично обвинил доносчика в приверженности «меньшевиствующему идеализму». До 1917 года Деборин действительно был меньшевиком и такого весьма удобно было держать «на крючке». Вслед за этим Деборин был снят со всех номенклатурно-идеологических постов, подвергнувшись уничтожающим проработкам со стороны бывших коллег и единомышленников. Тем не менее он, попав под подозрение, все же оставался на свободе и даже – в качестве академика АН СССР. Своего Хозяина пережил на десять лет, превратившись к концу жизни в сварливого и скандального старикашку. Таковым он и остался в памяти сотрудников Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, где служил впоследствии. Гораздо круче обошлись со следователем ОГПУ Марианной Герасимовой, которая пыталась подвести Лосева под расстрельную статью. Кстати, эта дама, известная под кличкой «Ласковая Кобра», была двоюродной сестрой известного советского кинорежиссера Сергея Герасимова, а также первой женой и «музой» другого деятеля советской культуры писателя Юрия Либединского. В 1939 году она сама попала в ГУЛАГ, где провела пять лет. В 1944 году бывшую чекистку выпустили, однако, не добившись реабилитации, в том же году она повесилась. Официально была реабилитирована в период «хрущевской оттепели».

Вполне возможно, что опала лосевских гонителей сыграла определенную роль в освобождении философа, однако все же до конца не объясняет произошедшего чуда, которое следует рассматривать как помощь, ниспосланную Свыше. Видимо, Особый Промысел был в том, чтобы философу Алексею Федоровичу Лосеву – иноку Андронику – не сгинуть в ГУЛАГе, а стать со своими трудами краеугольным камнем духовного фундамента нового русского этногенеза. Итак, к середине 30-х годов Алексей Федорович Лосев смог вернуться к активной научной деятельности. Впрочем, власти оставили философа под подозрением: разрешено было только чтение лекций, запрет на публикацию трудов сняла лишь «хрущевская оттепель» в середине 50-х годов. Попытка Лосева возглавить Кафедру логики Московского университета в 1943 году также не увенчалась успехом. К тому же Лосеву было предписано сосредоточиться на античной эстетике и мифологии, не вступая в пределы философии. Впрочем – это лишь в представлении идеологических функционеров изучение античной культуры никак не связано с философской проблематикой. Как вспоминал в связи с этим Аза Алибековна – «Все помнили лосевскую «Диалектику мифа» и согласно решили: миф – он только в античности, современность ему чужда. Надо перековаться, как любили тогда говорить. Лосеву перековываться не надо – недаром окончил два отделения. Для Лосева же философия, эстетика, мифология – плоды одного дерева. Эстетика – наука не столько о прекрасном, сколько о выразительных формах бытия и о разной степени совершенства этой выразительности, которая может быть и вполне безобразной (прекрасно выраженное безобразие), и смешной, и гротескной, и ужасной. Миф тоже имеет свою выразительность, философская мысль тех же древних – свою. И чем древнее эта философская мысль, тем выразительнее, то есть тем эстетичнее. Вот почему Лосев, вернувшись из лагеря, окунулся в мифологическое пространство греков и римлян…» (Тахо-Годи А.А. Лосев. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 246-247). При этом сама античность, в понимании Лосева – предыстория нового, христианского мира, «где среди бессмертных богов уже грезилось Нечто Единое, высший, самодовлеющий Ум, Отец всех вещей, блаженный в своем совершенстве…» (Там же. С. 247). Здесь – исходная точка грандиозного научного труда, не имеющего ни отечественных, ни зарубежных аналогов, каковым стало «Второе Лосевское Восьмикнижие» – многотомная «История античной эстетики» (8 томов в 10 книгах). Работу над ней Лосев начал еще в предвоенные годы, а сигнальный экземпляр последнего тома вышел 23 мая 1988 года – как раз накануне ухода философа из жизни. Лосев сумел представить весь многовековой путь античной мысли в ее движении от языческой культуры к культуре христианской. Сама античность предстает как наиважнейший и ценнейший этап развития человеческого духа, но при этом не самодовлеющий, а лишь подготовивший становление христианского самосознания и культуры. В этом движении к Богу-Слову, а не в «античном материализме и атеизме» и состоит значение античной культуры.

Война застала философа как раз в самый разгар работы над историей античной эстетики. Роковой стала ночь на 12 августа 1941 года, когда во время немецкой бомбардировки Москвы бомба уничтожила дом, где жили Лосевы (ул. Воздвиженка, 13). Самих Лосевых не было дома. Но погибла мать Валентины Михайловны. И кроме того – были уничтожены библиотека и научный архив философа. То, что удалось потом извлечь из бомбовой воронки, сложили в ящик из-под зенитных снарядов, который и сейчас хранится в мемориальной экспозиции Дома Лосева. Уже в наше время некоторые уцелевшие рукописи удалось частично расшифровать и издать. В их числе – огромный том «Диалектические основы математики» (М.: Academia, 2013). Но большая часть уже подготовленных трудов погибла безвозвратно, в том числе – и рукописи первых томов «Истории античной эстетики». Пришлось многое восстанавливать, по сути – создавать заново. А еще – посещение московских госпиталей и беседы с ранеными фронтовиками об античной культуре, неизменно вызывавшие неподдельный интерес. Об этой стороне деятельности философа в военное время оставил свидетельство, в частности, известный поэт и переводчик Яков Абрамович Козловский (1921-2005), так описавший свои впечатления: «Мы сочувствовали Зевсу в его подвигах и любовных похождениях, корили в душе ревность и мстительность зевсовой жены Геры, восторгались проделками нимф и фавнов и все норовили узнать с полевой картой в руках, где на Кавказе был прикован к скале Прометей». Характерна реплика одного из раненых солдат после таких бесед: «Он весь политотдел за пояс заткнет!» (Алексей Федорович Лосев. М.: Русскiй мiр, 2007. С. 560). Таков был личный вклад философа в Победу над гитлеровской Германией.

В послевоенное время, особенно после наступления «хрущевской оттепели», казалось, жизнь и труды Алексея Федоровича вошли в более спокойное и стабильное русло, даже несмотря на жизненные невзгоды. В 1954 году после тяжелой болезни скончалась его спутница Валентина Михайловна, прогрессировало падение зрения. Заботу о философе взяла на себя его ближайшая ученица Аза Алибековна Тахо-Годи, сделавшая все, чтобы обеспечить надлежащие условия для его плодотворной работы (из-за правил, касающихся обязательной прописки, формально был зарегистрирован брак). «Мировой Дух знает, каким дураком ударить по истории» – так, по свидетельству близких, Алексей Федорович отреагировал на приход к власти Н.С. Хрущева. Действительно, запрет на публикацию трудов был снят: в 1953 году выходит первая после вынужденного 23-летнего перерыва лосевская книга «Олимпийская мифология в ее социально-историческом развитии». После этого труды философа уже издаются регулярно, получая все широкое признание в научном мире. Помимо собственных капитальных трудов – участие в фундаментальных научных проектах, таких как многотомные «Философская энциклопедия», энциклопедия «Мифы народов мира» и др. «Философская энциклопедия», выходившая в 1960-1070 годах, для которой Лосев написал около 100 статей, вообще вызвала скандал в идеологических инстанциях, но все же издание удалось довести до конца. А еще – подготовка к изданию сочинений Платона, переводы Аристотеля, Плотина, Прокла, Секста Эмпирика, Николая Кузанского, популярные книги для широкого читательского круга о Гомере, Платоне, Аристотеле. В 60-70-е годы вокруг Лосева складывается круг учеников и последователей из числа представителей уже более молодого поколения гуманитариев. Квартира Алексея Федоровича и Азы Алибековны на Арбате становится местом притяжения для московской церковной интеллигенции. Некоторые из молодых в то время завсегдатаев арбатского дома впоследствии приняли священнический сан. В их числе – о. Валентин Асмус, сын выдающегося философа и логика советского времени Валентина Фердинандовича Асмуса (1894-1975), сблизившегося с Лосевым еще в 20-е годы, ученик Азы Алибековны, ставший известным также своими трудами в области византинистики и патристики. Впоследствии о. Валентину довелось служить панихиду по Алексею Федоровичу. Можно назвать также имена о. Алексея Бабурина, который сблизился с философом, еще будучи студентом медицинского института, о. Алексея Виноградова, в момент знакомства с Лосевым – студента-физика и др. Однако среди читателей и почитателей Лосева уже тогда появлялись люди, казалось бы, абсолютно далекие и от философии, и от античности. Аза Алибековна вспоминала о том, как на Арбат вдруг стали приходить письма от неведомых молодых людей с вопросом «Как жить?». Или как в 1960 году учитель сельской школы из Башкирии, восхищенный лосевской книгой о Гомере, вдруг привез философу два огромных бидона с черной смородиной в сахаре и башкирским медом. Появлялись и зарубежные гости – поляки, немцы, французы, итальянцы. Среди последних – известный славист Витторио Страда (Тахо-Годи А.А. Лосев. М.: Молодая гвардия, 2008.. С. 380-381).

Наступает период и официального признания: Орден Трудового Красного Знамени к 90-летию и Государственная премия СССР через два года. Тем не менее недоверие и подозрение блюстителей идеологической чистоты, и соответственно, околонаучных функционеров – оставалось и противостояние временами становилось довольно острым. Здесь – и попытки лишения профессора Лосева лекционных часов в МГПИ, и исключение лосевских книг из планов издательств и еще многое, о чем поведала потом Аза Алибековна в своих книгах. Резко враждебно была встречена, в частности, книга Лосева «Эстетика Возрождения», вышедшая в 1978 году к 85-летию философа. Еще бы – философ посмел покуситься на авторитет самого Ф. Энгельса с его характеристикой Возрождения как эпохи, рождающей титанов: «Это был величайший прогрессивный переворот из всех пережитых до того времени человечеством, эпоха, которая нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе мысли, страсти и характеру, по многосторонности и учености» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 20. с. 346). На этом высказывании классика марксизма-ленинизма многие представители официальной науки выстроили свою научную карьеру, и им было из-за чего встать на дыбы. В своей книге Аза Алибековна так писала об этом: «Стоило выйти «Эстетике Возрождения» из печати, как тут же началось брожение умов. Сразу обратили внимание на больное место, на главу «Обратная сторона титанизма». Лосев, как бывало раньше, пошел против всяких штампованных, утвержденных классиками марксизма характеристик великой эпохи, к истоку всех последующих завоеваний и бед богатой, сытой, забывающей Бога либеральной буржуазии Европы. Книгу буквально расхватали. Одни громко ужасались автору, поднявшему руку на титанов Возрождения, навеки благословленных Энгельсом, другие тихо восхищались отчаянной дерзостью Лосева. Ему мало обличать деспотов-гуманистов; чем лучше их философы, занимающиеся черной магией и колдовством, или Леонардо с его хищно-холодной Джокондой, или Рабле с апофеозом всякой грязи и пакости, называемой реализмом, а вот Савонарола – заклейменный монах-изувер, оказался истинным гуманистом и апологетом умной, безмолвной молитвы (не мог Лосев тогда произнести слово «исихазм», его просто не поняли, рано было), да и Фома Аквинский совсем не темный мистик, а философ, тонко понимающий пластическую, телесную красоту. А тут еще и любимый, переводившийся Лосевым в страшном 1937 году, родом из глухого селения на юге Германии, кардинал-неоплатоник Николай Кузанский. И в конце концов Шекспир с горой трупов, символ ужасающей безысходности и гибели титанизма, дошедшего до своего логического конца. Как же не возмутиться тем, кто долгие годы зарабатывал авторитет на апологии Возрождения» (Тахо-Годи А.А. Лосев. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 383-384). В результате те, кто ранее расточал философу похвалы и заверения в дружбе «немедленно переменили тон, как будто были Лосевым затронуты основы самого бытия» (Там же). В Москве и Ленинграде под видом научных конференций по эпохе Возрождения начались проработки Лосева – «Жалкое зрелище, а главное – вполне бесплодное» (Там же. С. 385).

Действительно, Лосев своими суждениями фактически полностью сводит на нет либерально-буржуазную легенду об эпохе Возрождения, которая затем была воспринята и классиками марксизма. Отличительной чертой данной эпохи становится полный разрыв эстетического и этического, постулирование своеобразной эстетики аморализма: «Возрождение прославилось своими бытовыми типами коварства, вероломства, убийства из-за угла, невероятной мстительности и жестокости, авантюризма и всякого разгула страстей. Здесь уже не было никакой неоплатонической эстетики. Однако здесь, несомненно, ск азался стихийный индивидуализм эпохи, эта уже обнаженная от всяких теорий человеческая личность, в основе своей аморальная, но зато в своем бесконечном самоутверждении и в своей ничем не сдерживаемой стихийности любых страстей, любых аффектов и любых капризов доходившая до какого-то самолюбования и до какой-то дикой и звериной эстетики. Выше мы говорили о благородном самоутверждении стихийного индивидуализма эпохи Ренессанса и определяли эстетику этого индивидуализма как гуманистически-неоплатоническую. Однако было бы совершенно односторонне всю эту четырехвековую эстетику Ренессанса сводить только на гуманистически-неоплатонические пути мысли. Тут была еще и другого рода эстетика, вполне противоположная гуманизму и неоплатонизму. И об этой эстетике нам необходимо будет сказать, потому что она тоже обладала всеми чертами эстетического развития. Она была аморальной и звериной в своем предметном содержании, но она же обладала всеми чертами самодовлеющей значимости, необычайной красочностью и выразительностью и какой-то, если выражаться кантовским языком, небывалой целесообразностью без всякой цели» (Лосев А.Ф. Эстетика Возрождения). Примерами и образцами подобного эстетического аморализма, где самое гнусное злодейство воспринимается и переживается чисто эстетически, и где само зло обретает характер эстетической категории, наполнена вся историческая жизнь ренессансного периода, причем данная низменная стихия в полной мере захватила не только общественную и политическую жизнь, но и саму Католическую церковь, претендовавшую на роль высшего морального авторитета: «Всякого рода разгул страстей, своеволия и распущенности достигает в возрожденческой Италии невероятных размеров. Священнослужители содержат мясные лавки, кабаки, игорные и публичные дома, так что приходится неоднократно издавать декреты, запрещающие священникам «ради денег делаться сводниками проституток», но все напрасно. Монахини читают «Декамерон» и предаются оргиям, а в грязных стоках находят детские скелеты как последствия этих оргий. Тогдашние писатели сравнивают монастыри то с разбойничьими вертепами, то с непотребными домами. Тысячи монахов и монахинь живут вне монастырских стен. В Комо вследствие раздоров происходят настоящие битвы между францисканскими монахами и монахинями, причем последние храбро сопротивляются нападениям вооруженных монахов. В церквах пьянствуют и пируют, перед чудотворными иконами развешаны по обету изображения половых органов, исцеленных этими иконами. Францисканские монахи изгоняются из города Реджио за грубые и скандальные нарушения общественной нравственности, поздне е за то же из этого же города изгоняются и доминиканские монахи. Во Флоренции братья престарелого богатого купца — гуманиста Никколо Николи (1364-1444), известного знатока и поклонника античности, прославленного своей образованностью (у него было 800 р укописей античных и христианских авторов), хватают его любовницу, задирают ей юбки и публично секут ее розгами. Папа Александр VI и его сын Цезарь Борджиа собирают на свои ночные оргии до 50 куртизанок. В Ферраре герцог Альфонс среди бела дня голым прогуливается по улицам. В Милане герцог Галеаццо Сфорца услаждает себя за столом сценами содомии. В Италии той эпохи нет никакой разницы между честными женщинами и куртизанками, а также между законными и незаконными детьми. Незаконных детей имели все: гуманисты, духовные лица, папы, князья. У Поджо Браччолини – дюжина внебрачных детей, у Никколо д’Эсте – около 300. Папа Александр VI, будучи кардиналом, имел четырех незаконных детей от римлянки Ваноцци, а за год до своего вступления на папский престол, уже будучи 60 лет, вступил в сожительство с 17-летней Джулией Фарнезе, от которой вскоре имел дочь Лауру, а уже пожилую свою Ваноццу выдал замуж за Карло Канале, ученого из Мантуи. Имели незаконных детей также и папа Пий II, и папа Иннокентий VIII, и папа Юли й II, и папа Павел III; все они папы-гуманисты, известные покровители возрожденческих искусств и наук. Папа Климент VII сам был незаконным сыном Джулиано Медичи. Кардинал Алидозио, пользовавшийся особым благоволением папы Юлия II, похитил жену почтенного и родовитого флорентийца и увез ее в Болонью, где был тогда папским легатом. Кардинал Биббиена, друг папы-гуманиста Льва X, открыто сожительствовал с Альдой Бойарда. Многие кардиналы поддерживали отношения со знаменитой куртизанкой Империей, которую Рафаэль изобразил на своем Парнасе в Ватикане. При Юлии II в Ватикане происходил бой быков. Папа Лев X был страстным охотником и очень любил маскарады, игры и придворных шутов. Бой быков и борьба обнаженных борцов часто устраивались им во дворе Ватикана. Считалось вполне обычным, что папы, кардиналы и высшее духовенство принимали участие в охоте и в маскарадах. Широкое распространение получает порнографическая литература и живопись. Такая непристойная книга, как «Гермафродит» Панормиты, была с восторгом принята всеми гуманистами, и, когда в Вероне какой-то самозванец выдал себя за автора «Гермафродита», правительственные учреждения и ученые города чествовали мнимого Панормиту. Книга эта была, между прочим, посвящена Козимо Медичи. В Ватикане при Льве X ставят непристойные комедии Чиско, Ариосто и кардинала Биббиены, причем декорации к некоторым из этих комедий писались Рафаэлем; при представлении папа стоит в дверях зала и входящие гости подходят к нему под благословение. Художники наперебой изображают Леду, Ганимеда, Приапа, вакханалии, соревнуясь друг с другом в откровенности и неприличии, причем порою эти картины выставляются в церквах рядом с изображениями Христа и апостолов. Нередко по политиканским соображениям высшими духовными лицами, кардиналами и епископами, назначаются несовершеннолетние дети. Ипполито д’Эсте, сын герцога Феррарского, уже семи лет – архиепископ, а в 14 лет становится кардиналом. Папа Сикст IV возводит в кардинальское достоинство 12-летнего Джованни, сына неаполитанского короля Фердинанда I. Другой Ипполито д’Эсте, сын герцога Альфонсо I и Лукреции Борджиа, десяти лет был архиепископом Миланским. Джованни Медичи, будущий папа Лев X, стал кардиналом в 13 лет. Александр Фарнезе, сын папы Павла III, назначается епископом в 14 лет. Разумеется, такого рода назначения наряду со всем известными безобразными явлениями симонии, коррупции, аморализма и вообще преступности высшего духовенства сильно способствовали падению авторитета церкви, хотя Италия, конечно, оставалась католической страной. Необходимо также отметить, что все эти кардиналы и папы обычно были вполне образованными и светскими людьми, страстными любителями античности и ее памятников, покровителями гуманизма, наук и искусств. В Риме в 1490 г. насчитывалось 6800 проституток, а в Венеции в 1509 г. их было 11 тысяч. До нас дошли целые трактаты и диалоги, посвященные этому ремеслу, а также мемуары некоторых известных куртизанок, из которых можно узнать, что публичных женщин ежегодно привозили из Германии, что продолжительность этого ремесла – от 12 до 40 лет, что эти женщины занимались также физиогномикой, хиромантией, врачеванием и изготовлением лечебных и любовных средств, чем славились венецианки, в чем заключалась неодолимая сила генуэзок и каковы были специальные достоинства испанок. Некоторые папы, например Пий V (1566-1572), пытались бороться с этим явлением; но, впрочем, если верить автору одной хроники, бывали времена, когда институт куртизанок приходилось специально поощрять, поскольку уж слишком распространился «гнусный грех». Проституткам специально запрещалось одеваться в мужскую одежду и делать себе мужские прически, чтобы таким образом вернее заманивать мужчин. Когда вместе с войском французского короля Карла VIII в конце XV в. так называемая французская болезнь, раньше вспыхивавшая в Италии эпизодически, начала распространяться в ужасающей степени, жертвами ее пали не только многие светские, но и высокопоставленные духовные лица. Внутренние раздоры и борьба партий в различных итальянских городах, не прекращавшаяся всю эпоху Возрождения и выдвигавшая сильных личностей, которые утверждали в той или иной форме свою неограниченную власть, отличались беспощадной жестокостью и какой-то неистовой яростью. Вся история Флоренции XIII — XIV вв. заполнена этой дикой и беспощадной борьбой. Казни, убийства, изгнания, погромы, пытки, заговоры, поджоги, грабежи непрерывно следуют друг за другом. Победители расправляются с побежденными, с тем, чтобы через несколько лет самим стать жертвой новых победителей. То же самое мы видим в Милане, Генуе, Парме, Лукке, Сиене, Болонье, Риме (особенно в промежутки между смертью одного папы и избранием другого в Риме обычно происходили настоящие уличные бои). Когда умирал какой-нибудь известный человек, сразу же распространялись слухи, что он отравлен, причем очень часто эти слухи были вполне оправданны. Между прочим, утверждалось, что и Лоренцо Медичи и Пико делла Мирандола были отравлены ядом» (Там же).

При этом и ренессансная образованность, и эстетическая утонченности, и интеллектуально-философская изысканность многих «титанов Возрождения» оказываются вполне совместимыми с самыми крайними проявлениями зла. Сама порочность этих лиц – светских и церковных владык, художников и мыслителей-гуманистов – приобретает утонченно-эстетический характер: «Известно своими злодействами и знаменитое семейство Медичи во Флоренции. Даже Лоренцо Медичи, с именем которого связан расцвет флорентийской культуры в XV в., при котором собиралась Платоновская академия и который вошел в историю как чистейшее воплощение Ренессанса, великий покровитель искусств и наук, отбирал приданое у девушек, казнил и вешал, жестоко разграбил город Вольтерру и отнюдь не пренебрегал интригами, связанными с ядом и кинжалом. Когда в 1478 г. был разоблачен заговор Пацци, сотни заговорщи ков и их родственники были преданы смерти, так что улицы покрылись кусками человеческих тел. Многих вешали на окнах монастыря. Тело Якопо Пацци было вырыто из могилы, уже разлагающийся труп с песнями волочили по улицам и бросили в реку… Наконец, скажем еще об одном «абсолютном злодее», менее известном, чем Цезарь Борджиа, но не менее сатанински преступном и как-то зверино-самодовлеюще преданном своим преступлениям. Сигизмундо Малатеста (1432 — 1467), тиран Римини, уже в 13 лет водил вой ско и обнаруживал как большие военные дарования, так и невероятно жестокую, дикую и сладострастную натуру. Тщедушный, с маленькими огненными глазами и орлиным носом, он был способен перенести любые лишения, лишь бы достигнуть какой-нибудь своей цели. Историки обвиняют его в многочисленных преступлениях, убийствах, изнасилованиях, кровосмешении, ограблении церквей, предательстве, измене присяге и т.д. Его современник Эней Сильвий пишет о нем: «Сигизмунд Малатеста был в такой степени не воздержан в разврате, что насиловал своих дочерей и своего зятя… В его глазах, брак никогда не был священным. Он осквернял монахинь, насиловал евреек, что же касается мальчиков и молодых девушек, которые не хотели согласиться добровольно на его предложения, он или предавал их смерти, или мучил жестоким образом. Он сходился с некоторыми замужними женщинами, детей которых он раньше крестил, а мужей их он убивал. В жестокости он превзошел всех варваров. Своими окровавленными руками он совершал ужасные пытки над неповинным и и виновниками. Он теснил бедных, отнимал у богатых их имущество, не щадил ни сирот, ни вдов, словом, никто во время его правления не был уверен в своей безопасности… Из двух жен, на которых он был женат до сближения с Изоттой, одну он заколол кинжало м, другую отравил. До этих двух жен у него еще была жена, с которой он развелся раньше, чем познал ее, завладев, впрочем, ее приданым». Один из ужаснейших его поступков — покушение на изнасилование собственного сына Роберта, защищавшегося к инжалом. Дочь Сигизмундо, изнасилованная своим отцом, забеременела от него. Отлученный от церкви, приговоренный в Риме к смерти (было сожжено его изображение — in effigie), Малатеста придавал этому очень мало значения. Он издевался над церковью и духовенством, совсем не верил в будущую жизнь и мучил священников. Он соорудил в Римини в языческом вкусе храм, якобы посвященный св. Франциску, но назвал его «Святилище божественной Изотты» в честь своей любовницы и украсил мифологическими изображениями. При всем том этот Малатеста был большим любителем и знатоком наук, искусств и вообще гуманистической образованности. В его замке собирались филологи и в присутствии тех, как они его называли, вели свои ученые диспуты. Даже его ожесточенный противник, папа Пий II, признавал его гуманистические познания и философские склонности. Драгоценнейшей добычей своего похода в Морею Малатеста считал останки платоника Гемистия Плетона, которые он перевез в Римини и захоронил в своем храме, снабдив надписью, выражавш ей трогательный энтузиазм и глубокое обожание. Не нужно, однако, думать, что весь указанный разгул страстей и преступлений не коснулся самих гуманистов и деятелей Возрождения. Нет, он коснулся многих известных и даже главнейших деятелей Ренессанса. Живописец Липпо Флорентино, человек очень неуживчивого нрава, однажды на суде оскорбил своего противника, тот напал на него вечером по дороге домой и нанес смертельные раны. Многие считали, что известный художник Мазуччо был отравлен своими соперниками. То же утверждалось о смерти Бальдассаре Петруччо. Один из учеников Леруджино был изгнан из Флоренции за совершенные им преступления и впоследствии в Риме убил своего земляка, а в других местах ранил несколько человек. Сам Перуджино тоже прибегал к кровно й мести. Скульптор Пьеро Торриджиани сам хвастался Бенвенуто Челлини, как однажды в молодости он так сильно ударил молодого Микеланджело кулаком по носу, что сам почувствовал, как под его кулаком кость и хрящ носа «стали мягкими, как облатка». Скульптор Леоне Лео ни страшно изувечил лицо одному немецкому ювелиру и был за это приговорен к принудительным работам, но помилован дожем. Он же успел нанести кинжалом несколько значительных ран сыну Тициана Орацио. Совершенно невероятной вспыльчивостью, наивным самообожанием и диким, необузданным честолюбием отличался и знаменитый скульптор-ювелир XVI в. Бенвенуто Челлини. Он убивал своих соперников и обидчиков, настоящих и мнимых, колотил любовниц, рушил и громил все вокруг себя. Вся его жизнь переполнена невероятными страстями и приключениями: он кочует из страны в страну, со всеми ссорится, никого не боится и не признает над собой никакого закона. Итальянский либеральный историк XIX в. де Санктис с ужасом замечает: «Он лишен и тени нравственного чувства, не отличает добра и зла и даже хвалится преступлениями, которых не совершал»» (Лосев А.Ф. Эстетика Возрождения).

При этом философ не ограничивается простым перечислением фактов и их констатацией. Для него важен социально-исторический смысл подобных явлений и смысл этот как раз и лежит в плоскости возникновения и формирования капитализма, как раз в данный период становящегося неотъемлемым атрибутом западной цивилизации. Этот западный капитализм по своей природе оказывается несовместимым с какими-то ни было моральными нормами, ограничениями и обязательствами. Но поскольку в основе любых моральных норм всегда религиозные заповеди, то освобождение от морали диктует и освобождение от веры в Бога. Отсюда – и разложение Церкви. Вот для того, чтобы совершить это освобождение западноевропейского суперэтноса от «пут морали и религии», сковывающих развитие капитализма, и понадобились пресловутые «титаны Возрождения»: «Самое важное – это понимать всю историческую необходимость этой обратной стороны блестящего титанизма Ренессанса. Средневековье изживало себя. Все больше и больше получали значение города и городские ремесленные коммуны, которые постепенно отходили от феодализма и нацеливались на частное предпринимательство, на использование работника только с точки зрения эксплуатации его рабочей силы и с игнорированием его человеческих свойств как таковых. Происходило так называемое первоначальное накопление, которое было еще далеко от буржуазно-капиталистических методов ведения промышленности и торговли и которое мыслило себя передовой, пока еще в чисто человеческом смысле передовой, экономикой и культурой. Для этого требовалась ломка всех коренных основ феодализма и тем самым борьба с церковью, которая предписывала исполнение строжайших правил для спасения человеческой души не в этом материальном и греховном мире, но в мире потустороннем. Для такой ломки нужны были весьма сильные люди, гиганты мысли и дела — титан ы земного самоутверждения человека. Отсюда, далее, вытекал сам собою стихийный индивидуализм данной эпохи, примат его субъективных стремлений и его антропоцентризм. Но этот титанизм был в эпоху Ренессанса явлением слишком стихийным, чтобы проявлять себя только строго и безукоризненно, только принципиально и красиво и всегда целесообразно. Та же самая титаническая сила имела в эпоху Ренессанса и свою отрицательную ст орону, свое плохое и вполне уродливое проявление, которое, однако, в сравнении с пороками и уродством других исторических эпох часто бессознательно, а часто и вполне сознательно связывало себя именно с этим принципиальным индивидуализмом, что не могло не приводить к стихии безграничного человеческого самоутверждения и, следовательно, к самооправданию в неимоверных страстях, пороках и совершенно беззастенчивых преступлениях. Пороки и преступления были во все эпохи человеческой истории, были они и в средн ие века. Но там люди грешили против своей совести и после совершения греха каялись в нем. В эпоху Ренессанса наступили другие времена. Люди совершали самые дикие преступления и ни в какой мере в них не каялись, и поступали они так потому, что последним критерием для человеческого поведения считалась тогда сама же изолированно чувствовавшая себя личность» (Лосев А.Ф. Эстетика Возрождения).

Примечательно, что для концептуального описания данного феномена великий православный философ в ряде случаев использует и понятийный аппарат марксистского обществоведения. И дело здесь не только и не столько в обстоятельствах советского времени, когда обращение к работам «классиков марксизма-ленинизма» в такого рода трудах считалось обязательным. Лосев обладал способностью, выстраивая собственную доказательную базу, привлекать самый разнородный идейно-теоретический материал. Все это позволило философу вынести приговор всей западной цивилизации, не подлежащий обжалованию ввиду ее глубокого поражения апостасийной антисистемой капитализма, где под рассуждения о гуманизме утверждаются оголтелая самость и греховное своеволие. Понятия антиситемы Лосев не употреблял – его ввел в обиход младший современник философа Лев Николаевич Гумилев (1912-1992), впрочем, так и не давший здесь исчерпывающей дефиниции. Но сам феномен антисистемы выявлен и описан философом довольно точно. Нынешний западный мир («Гейопа толерастов») с ее «обществом потребления», «правами сексуальных меньшинств», гей-парадами и однополыми семьями, агрессивной масскультурой, запретами христианской символики и церковных праздников, равно как – оголтелой русофобией – родом из столь любимой и западными интеллектуалами и советской «образованщиной» эпохи Возрождения. В аспекте же нового этногенеза русского народа именно знакомство с трудами Лосева может стать надежной прививкой от того очарования Западом, которому и сейчас зачастую бывают подвержены молодые люди, еще не обретшие прочной духовной опоры.

Помощь, как это нередко бывает, пришла с неожиданной стороны. Известный советский философ Ричард Иванович Косолапов, правоверный коммунист-ортодокс и большой поклонник Сталина, занимавший высокое положение в официальной идеологической иерархии, тем не менее питал какое-то удивительное почтение к лосевским трудам. Будучи членом ЦК КПСС и главным редактором журнала «Коммунист», он сумел опубликовать на его страницах статью Лосева «История философии как школа мысли» (1981, № 11). Что же, и среди советской идеологической номенклатуры попадались неординарные люди. После этого враги философа на время замолчали и «Эстетика Возрождения» получила признание в научном мире. Это, однако, не означало прекращения вражеских происков, которые, по сути, сопровождали Лосева до конца его жизни. Так, еще большее противодействие, вплоть до официального запрета на издание и распространение, уже в 1983 году встретила книга Лосева о Владимире Соловьеве, над которой философ работал уже в самые последние годы своей жизни, где впервые были представлены адекватные анализ и оценка и великих прозрений и еще более великих заблуждений этого яркого представителя «русского философского ренессанса» рубежа 19-20 веков. Автором доноса на этот раз стал советский номенклатурный философ и партработник Михаил Трифонович Иовчук (1908-1990), считавшийся большим знатоком истории русской философии, однако более известный как один из фигурантов сексуального скандала 1955 года, связанного с обнаружением тайного борделя для партийно-советских функционеров. В конце концов, вопрос с выходом небольшой книги в популярной серии «Мыслители прошлого» решился на уровне Генерального секретаря ЦК КПСС Ю.А. Андропова. Однако тираж предписано было сослать в книготорговую сеть оленеводческих стойбищ, дагестанских аулов и туркменских кишлаков. Именно из этих мест читатели лосевских трудов привозили экземпляры книжки в Москву и Ленинград, где на «черном рынке» ее цена доходила до 100 рублей (при магазинной в 25 копеек). Официальные идеологические устои к тому времени уже изрядно обветшали и сам Ю.А. Андропов вынужден был констатировать – «если говорить откровенно, мы еще до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живем и трудимся». Тем не менее функционеры идеологического ведомства все еще продолжали проявлять бдительность. Даже начавшаяся «горбачевская перестройка» на первых порах ничего не изменила. В 1986 году в Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съезду КПСС, в частности, было отмечено, что «в некоторых произведениях литературы и искусства, научных трудах предпринимаются попытки представить в идиллических тонах реакционно-националистические и религиозные пережитки, противоречащие нашей идеологии, социалистическому образу жизни, научному мировоззрению». Исходя из этой партийной установки, в 1986-1987 годах «Комсомольская правда» разразилась целой серией погромно-антирелигиозных статей в духе «Союза воинствующих безбожников». «Примиренческому» отношению к «идеалистической философии» в ходе пропагандистской кампании тоже досталось (хотя имя Лосева прямо не упоминалось, но видимо лишь потому, что ретивые комсомольцы его книг не читали, да и скорее всего просто не знали, кто это такой). Тон задал «ветеран антирелигиозного фронта» профессор-безбожник Иосиф Аронович Крывелев (1906-1991), в номере от 30 июля 1986 года опубликовавший свою статью «Кокетничая с боженькой». Но особую активность, переходящую в неистовство, проявила комсомольская журналистка и пропагандист коммунистической нравственности Елена Леонидовна Лосото (1935-2011). Позже историк и литературовед Вадим Валерьянович Кожинов (1930-2001) назовет ее троцкисткой, однако здесь налицо явно были все признаки беснования. Именно это «научно-атеистическое» беснование позднесоветских идеологических функционеров в итоге не позволило сформироваться позитивной мировоззренческой доминанте православно-патриотического характера, объективно лишь расчистив путь либеральным антисистемам «дикого капитализма». Настороженно-враждебное отношение к трудам Лосева, даже в условиях официального признания его научных заслуг, в такой ситуации было вполне естественным. Лишь в 1988 году – в год широкого и уже почти официального празднования 1000-летия Крещения Руси – государственный атеизм как неотъемлемая часть официальной советской идеологии прекратил свое существование. В своем полном варианте книга Лосева «Вл. Соловьев и его время» вышла в свет в 1990 году, уже после кончины философа. «Единственно верное учение» к тому времени уже фактически сошло со сцены и казалось, что именно теперь идеи и труды Лосева, как и других русских православных философов и богословов, в полной мере могут быть востребованы. Однако в 1991 году вместе с крахом господствующей идеологии рухнула и вся страна. Наступили печально известные «лихие 90-е» с их разгулом криминального («дикого») капитализма. При этом новые хозяева жизни рассматривали саму русскую культуру как досадную помеху на пути к «светлому капиталистическому будущему». Из уст высокопоставленного правительственного чиновника по ведомству культуры, всем своим видом напоминавшего жирную личинку колорадского жука, можно было услышать суждения о том, что Пушкин для современной жизни устарел, исторические знания современному человеку без надобности, мат – основа русской культуры, патриотизм – «прибежище негодяев», «русский фашизм» опаснее немецкого и пр. Это деятель и сейчас «на плаву», впрочем далеко не он один был такой. Апологеты «актуального искусства» и поборники «либеральных ценностей» высказывались и похлеще. В этих условиях ученики и последователи Алексея Федоровича, сохранив в полной мере его научно-философское наследие, поистине совершили научный подвиг. Своеобразным итогом их трудов и стал знаменитый теперь Дом Лосева. Помимо Азы Алибековны здесь следует назвать ее племянницу, ученого-филолога и литератора профессора Елену Аркадьевну Тахо-Годи, а также Виктора Петровича Троицкого, разработчика и испытателя кибернетических систем оборонного назначения, полковника в отставке, с начала 90-х годов ставшего ведущим исследователем, комментатором и издателем лосевских трудов. Их стараниями к настоящему времени было осуществлено научное издание практически всего, что было написано Алексеем Федоровичем.

Лосевские труды сейчас доступны любому заинтересованному читателю. И нет нужды говорить, какое значение они имеют для формирования здорового мировоззрения и жизненных ориентаций молодого поколения в ходе нового русского этногенеза. На наш взгляд, имя Алексея Федоровича Лосева – инока Андроника, донского казака, никогда не державшего в руках оружия, но бывшего всю свою жизнь могучим Воином Духа и Воителем Духовной Брани, неизменно повергавшем наземь любую антисистемную нечисть, должно стать знаковым для русского православного молодежного военно-патриотического движения современной России, Белоруссии, Новороссии, Малороссии и других постсоветских государств. В данном направлении уже проделана определенная работа: в последние годы было проведено несколько экскурсий в Дом Лосева для участников казачьих объединений и молодежных военно-патриотических клубов, имя Лосева все чаще звучит в ходе молодежных военно-патриотических сборов. Автору этих строк уже неоднократно доводилось вручать юным участникам таких сборов книги Лосева и о Лосеве, переданные им в дар Азой Алибековной, с ее дарственными надписями. Запомнилась одна из таких надписей-напутствий, звучащая особенно актуально в эпоху гаджетов и смартфонов, ставших весьма эффективным орудием оглупления молодежи – «Читайте книги!». И каждый раз такое вручение в дар перед строем лосевских книг сопровождалось троекратным «Любо!». Лосевская тематика присутствует и в политико-идеологической работе с личным составом, проводимой в ходе таких сборов: беседы о жизненном и творческом пути философа и монаха неизменно вызывают интерес. Так было, в частности, на сборах в древнем Друцком городище в 2013 году. Древний Друцк, с которым связано происхождение Друцкого Евангелия – знаменитого памятника древнерусской книжно-письменной культуры – в контектсте мыслей Лосева о единстве философии и филологии – здесь и сам по себе знаковое место. По завершении рассказа о Лосеве одна из юных слушательниц сообщила, что книги философа имеются в домашней библиотеке ее семьи. В связи с этим вспомнилось, что среди многочисленных учеников Лосева, посещавших его дом на Арбате, было немало уроженцев Белоруссии. Хотелось бы надеяться, что со временем из числа нынешних юных участников молодежного военно-патриотического движения – и в России, и в Белоруссии – как раз и составится то новое поколение современной философской молодежи, на малое число которой сетовала в одном из своих выступлений уважаемая Елена Аркадьевна Тахо-Годи. Кстати – юные участники молодежных военно-патриотических клубов, как свидетельствуют результаты разного рода опросов, тестирований, конкурсов и олимпиад, как правило, демонстрируют более высокий уровень интеллектуального развития. Для таких – книги Лосева в самый раз: «В книгах А.Ф. Лосева нет ученой отрешенности, но всегда обращенность к собеседнику. А этот собеседник должен тоже погрузиться в ученую мысль, узнать, добраться до истины, и потому автор бросает его в бездну научной литературы, здесь же подвергая ее сомнениям, одобрениям, вступая с ней в спор или привлекая в союзники» (Тахо-Годи А.А. Лосев. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 412).

Разумеется и способности, и интересы у молодых людей из нашей среды весьма различны и, конечно, лосевское научно-философское наследие не всем в его значительном объеме может быть доступно. Да такая задача и не ставится. Не всем философская премудрость доступна и это естественно. Однако среди всего, что было написано философом на протяжении его долгой жизни, можно выделить два текста, в плане формирования здорового мировоззрения молодежи имеющие основополагающий характер. Одним из них можно считать блестящую и уникальную по своей глубине патриотическую проповедь, получившую наименование «Философия Родины и Жертвы». Ввиду особой значимости приведем его полностью..

 

Алексей Федорович ЛОСЕВ

 

ФИЛОСОФИЯ   РОДИНЫ  И  ЖЕРТВЫ

 

Жизнь индивидуума есть жертва. Родина требует жертвы. Сама жизнь Родины – это и есть вечная жертва. От самого понятия жертвы философы так же далеки, как и от понятия родины. Говорят о поведении, о действии, о моральных и неморальных поступках, наконец, даже о «любви к ближнему», но в философии не принято говорить о жертве, несмотря на то, что вся человеческая и животная жизнь есть сплошная жертва, вольная или невольная, и несмотря на то, что единственный способ осмыслить бесконечные человеческие страдания – это понять их жертвенный смысл.

Жертва везде там, где смысл перестает быть отвлеченностью и где идея хочет, наконец, перейти в действительность. Только головные измышления нежертвенны. Малейшее прикосновение к жизни уже приближает к нам жертвенную возможность: человек рождается с тем или иным пороком, физическим или психическим. Что это такое? Это или нечто бессмысленное или жертва жизни. Человек происходит от преступных родителей, и мы часто привлекаем его к ответственности за грехи родителей. Что это такое? Это или бессмыслица, или жертва. Да, наконец, самый факт рождения или смерти, невольный для человека и часто отвергаемый и проклинаемый им, — что это такое, если это не сплошная бессмыслица? Это жертва. Я многие годы провел в заточении, гонении, удушении; и я, быть может, так и умру, никем не признанный и никому не нужный. Это жертва. Вся жизнь, всякая жизнь, жизнь с начала до конца, от первого до последнего вздоха, на каждом шагу и в каждое мгновение, жизнь с ее радостями и горем, с ее счастьем и ее катастрофами есть жертва, жертва и жертва. Наша философия должна быть философией Родины и Жертвы, а не какой-то отвлеченной, головной и никому не нужной «теорией познания» или «учением о бытии и материи».

В самом понятии и названии «жертва» слышится нечто возвышенное и волнующее, нечто облагораживающее и героическое. Это потому, что рождает нас не просто  «бытие», не просто «материя»,  не просто «действительность» и «жизнь» —  это все нечеловечно,  надчеловечно, безлично и отвлеченно, — а рождает нас Родина, та мать и та семья, которые уже сами по себе достойны быть, достойны существования, которые уже сами по себе есть  нечто великое и светлое, нечто святое. Веления этой Матери Родины непререкаемы. Жертвы для этой Матери Родины неотвратимы. Бессмысленна жертва  какой-то безличной и слепой стихии рода. Но это и не есть жертва. Это – просто бессмыслица, ненужная и бестолковая суматоха рождений и смертей, скука и суета вселенской, но в то же время бессмысленной утробы. Жертва же в честь и во славу Матери Родины сладка и духовна. Жертва эта и есть то самое, что единственно только осмысливает жизнь. Преступления, жестокость, насилия, человеконенавистничество – все это ополчается на нас и на нашу Родину, все это только и можно, только и нужно одолеть ради благоденствия Родины. Возмутиться отдельным преступным актом и вступить с ним в борьбу – мало. Это и всякое животное вступает в борьбу за то, что считает принадлежащим себе. Нет, побороть противника не ради себя, и не ради своей идеи, и даже не ради только ближнего, а ради самой Родины – вот где подлинное осмысление  всякой человеческой борьбы против зла.

То,  что рождает человека, и то, что поглощает его после смерти, есть единственная опора и смысл его существования. Было время, когда этого человека не было; и будет время, когда его не станет. Он  промелькнул в жизни, и часто даже слишком незаметно. В чем же смысл его жизни и смерти? Только в том общем,  в чем он был каким-то переходным пунктом. Если бессмысленно и это общее,  бессмысленна и вся жизнь человека. И если осмысленно оно,  это общее, осмысленна и вся жизнь человека. Но общее не может не быть для нас осмысленно. Оно – наша Родина. Значит,  жизнь и смерть наша – не пустая и бессмысленная, жалкая  пустота и ничтожество, но – жертва. В жертве сразу дано и наше человеческое ничтожество и слабость, и наше человеческое достоинство и сила. Гибнет моя жизнь, но растет и крепнет общая жизнь, поднимается и утверждается человеческое спасение, и страдания, слезы и отчаяние в прошлом залегают как нерушимый фундамент для будущей радости, а бессмыслица и тьма прожитой жизни отмирают и забываются как тяжкий и уже миновавший сон. Повторяю:  или есть что-нибудь над нами над нами родное, великое, светлое, общее для всех, интимно-интимно наше, внутреннейше наше, насущно и неизбывно наше, т.е. Родина, или – жизнь наша бессмысленна, страдания наши неискупаемы и рыданию человеческому не предстоит никакого конца.

Я вообще не хочу определять понятия родины; и поэтому не даю ни слишком широкого, ни слишком узкого определения. Родина есть родина. Я  знаю, что это  нечто большое, великое, всечеловеческое;  я знаю, что это  что-то прекрасное, желанное и  возвышающее;  я знаю,  что, по крайней мере,  бессознательно, если уж сознание-то не доросло, люди страдают и борются именно за это. Я знаю,  что страдание, и борьба, и самая смерть для тех, кого это коснулось,  только желанны, и они полны смысла, в то время  как они совершенно бессмысленны для всяких отщепенцев и индивидуалов. И я мог бы еще очень много говорить о родине. Я  мог бы о ней еще бесконечно говорить. Но следует ли это делать? В одном этом слове  уже даны все возможные и бесчисленные определения, все неисчерпаемое богатство возможных точек зрения и оттенков мысли. Если для вас это слово что-нибудь говорит – тогда об этом можно говорить бесконечно; если для вас одно это слово само по себе, без всяких разъяснений, еще ровно ничего не говорит – тогда поможещь ли делу логически, точными определениями?  Тут не логика. Тут человеческая жизнь. Тут кровь человеческая.

Разного рода писаки, испорченные дурными книгами, неизученной наукой и обнаглевшей жизнью, учили нас о любви в бранных выражениях. Бескорыстная любовь всегда находила для себя осмеяние, презрение, издевательство у людей «науки», «культуры»,  «цивилизации». Какое это подлое вырожденчество, какой духовный и социальный развал, какое ничтожество и слабоумие!

Да!  Я буду говорить о любви  бескорыстной и, прежде всего, о любви к своему родному,  к тому, что создало меня и других, что примет меня после смерти, о любви к Родине. Она бескорыстна, но это потому, что и всякая любовь бескорыстна (или она не есть любовь). Она готова на жертвы, но это потому, что нет любви без жертвы и подвига, нет любви без самопожертвования и самоотречения. Любовь к Родине тоже мечтает войти в некую общую жизнь, в жизнь родного и народного, и раствориться там, найдя себя в этом саморастворении. Любовь к Родине открывает глаза человеку на то, что не видно ему обычно, что не видно никому чужому и что вызывает насмешку равнодушных и сытых. Но такова любовь вообще. Любящий всегда видит в любимом больше, чем нелюбящий;  но прав он – любящий, а не тот, равнодушный, ибо любовь есть познание. Отвратительно видеть и наблюдать сытое равнодушие вокруг великого предмета; и умилительное, волнующее, восторгающее чувство, когда мы видим подвиг и самоотречение ради великого и любимого. Но даже и не нужно любимому быть великим. Любят люди не за что-нибудь. Любовь не сделка, не договор, не корыстный обмен вещами, не юриспруденция. Любящий любит не потому,  что любимое – высоко, велико, огромно. Родители любят детей и дети любят родителей не за высшие добродетели, а потому, что они друг другу родные. Благородный гражданин любит свою Родину также не за то, что она везде и всегда, во всем и непременно велика, высока, богата, прекрасна и пр. Нет. Мы знаем весь тернистый путь нашей страны;  мы знаем многие и томительные годы борьбы, недостатка, страданий. Но для  сына своей  Родины все  это – свое, неотъемлемое свое, родное;  он с этим живет и с этим погибает; он и есть это самое, а это самое,  родное и  есть он сам. Пусть в тебе, Родина-Мать, много и слабого, больного, много немощного, неустроенного, безрадостного. Но и рубища твои созерцаем как родные себе. И миллионы жизней готовы отдать за тебя, хотя бы ты и была в рубищах.

Кто любит свое родное, тот не умрет, тот будет  вечно в нем жить и вместе с ним жить. И  этой радости, этой великой радости достаточно для того, чтобы быть спокойным перед смертью и не убиваться над потерями в жизни. Кто любит, умирает спокойно. У кого есть Родина, тот, умирая если не за нее, то хотя бы – только в ней, на ней, умирает всегда уютно, как бы ребенок засыпая в мягкой и теплой постельке, – хотя бы эта смерть была и в бою, хотя бы это и была смерть летчика, упавшего с километровой высоты на каменистую землю. Только Родина дает внутренний уют, ибо все родное – уютно, и только уют есть преодоление судьбы и смерти.

Необязательно, чтобы человек во что бы то ни стало умирал и жертвовал своей жизнью. Для этого должно быть особое веление Родины. Но и всякое страдание и труд на пользу Родины, и всякое лишение и тягость, переносимые во славу Родины, уже есть так или иначе жертва, то или иное самоотречение, и осмысливается все это только в меру жертвенности.

14 августа 1941 года

 

Характерна сама дата написания этой проповеди. За два дня до этого, в ночь на 12 августа 1941 года немецкая бомба уничтожила первый московский дом Лосевых на Воздвиженке. А до этого были и арест, тюрьма, лагерь с последующей утратой зрения, и травля с самых высоких официальных трибун, и отстранение от занятий философией, и запрет на публикацию научных трудов, растянувшийся затем более чем на два десятилетия. Но это не вызвало у Лосева озлобления и обиды, поскольку, вне зависимости от политического режима, Родина для него – Мать, любовь к которой может потребовать еще и не таких жертв. Философ и монах знал и верил, что есть Свет, который никакая тьма не может одолеть, а потому подлинная духовная свобода может быть и в узах. Позже философ включил эту проповедь в свою философскую повесть «Жизнь».

Второй текст, названный «Реальность общего» (Слово о Кирилле и Мефодии), Алексей Федорович продиктовал за два дня до того, как сам отошел ко Господу – 22 мая 1988 года, в преддверии Дня памяти создателей славянской азбуки, который в этом году, пока еще полуофициально, отмечался не только как церковный праздник, но и как День славянской письменности и культуры.

 

Реальность общего

 

Слово о Кирилле и Мефодии

 

Меня, как и всех, всегда учили: факты, факты, факты; самое главное – факты. От фактов – ни на шаг. Но жизнь меня научила другому. Я слишком часто убеждался, что все так называемые факты всегда случайны, неожиданны, текучи и ненадежны, часто непонятны, и иной раз даже и прямо бессмысленны. Поэтому мне волей-неволей часто приходилось не только иметь дело с фактами, но еще более того с теми общностями, без которых нельзя было понять и самих фактов. И вот та реальная общность, те священные предметы, которые возникли у меня на путях моих обобщений: родина, родная гимназия, которую я кончил давно, еще до революции; единство филологии и философии; Кирилл и Мефодий как идеалы и образцы этого единения, и, наконец, церковь в здании моей родной гимназии в городе Новочеркасске на Дону, церковь, посвященная Кириллу и Мефодию, где каждый год 24 мая торжественно праздновалась память этих славянских просветителей, и праздновалась не только церковно, но и во всей гимназии.  За эти 70 лет многое изменилось и я сам стал другой. Но иной раз где-то в глубине души у меня звучит таинственный голос, и я слышу пение церковного тропаря, возвещающего мою подлинную реальную общность: «Яко апостолом единонравнии и словенских стран учителие, Мефодие и Кирилле богомудрии, Владыку всех молите мир вселенней даровати и душам нашим велию милость».

Примечательно, что обращаясь очередной раз к своей излюбленной мысли о единстве философии и филологии, и говоря о великих Просветителях Славянства как образце и символе такого единения Мысли и Слова, философ возвращается к началу своего жизненного пути, своеобразной исходной точке своего духовного роста и научно-философского творчества – Платовской войсковой гимназии в г. Новочеркасске с домовой церковью во имя Святых Мефодия и Кирилла, учителей славенских. Так смыкаются начало и конец, чтобы, в свою очередь, сделаться исходной основой нового Дерзания Духа («Дерзание Духа» – наименование одной из последних лосевских книг, адресованной как раз молодежи). Это последнее произведение-завещание Алексея Федоровича Аза Алибековна зачитала 3 июня 1988 года с трибуны Научной конференции, посвященной Тысячелетию Крещения Руси. Уже 8 июня его опубликовала «Литературная газета». Оба приведенных текста Лосева мы вручаем молодым казакам сразу же по принесении присяги, непосредственно вслед за тем, как каждый из них совершит целование креста и сабли. Как напутствие, они даются и участникам молодежных военно-патриотических сборов в ходе проведения бесед о Лосеве. Даже те юноши и девушки, нередко из очень простых семей, которые ранее о Лосеве ничего не слышали, после этого проникаются большим интересом и к самой его личности, и к тому, что философ писал и говорил, да и к русской культуре в целом. Так вместе с обучением военно-прикладным знаниям и умениям в ходе сборов, их участники приходят к необходимости овладения искусством Духовной Брани, которое для православного воина бывает не менее важно, чем умение владеть оружием.

 

Шевченко Александр Георгиевич,

старший научный сотрудник Института социологии РАН.

 

 


Поддержите проект